Но сейчас он не мог писать: его руки были в плену, его тело было в плену, и только память художника, горячая, честная, была свободна и проклинала скованные цепями руки.
Нош али со суреданы ӧз быгаты. Солэн киосыз пленын вал, солэн мугорыз пленын вал, художниклэн пӧсь но честной йырсазьыз гинэ эрикын вал но со жильыен керттылэм киоссэ каргалляз.