А пойдет ли, бывало, Солоха в праздник в церковь, надевши яркую плахту с китайчатою запаскою, а сверх ее синюю юбку, на которой сзади нашиты были золотые усы, и станет прямо близ правого крылоса, то дьяк уже верно закашливался и прищуривал невольно в ту сторону глаза; голова гладил усы, заматывал за ухо оселедец и говорил стоявшему близ его соседу: «Эх, добрая баба! черт-баба!»
Нош Солоха яркыт пужыё дэремзэ но со вылтӥ лыз юбказэ дӥсяса празднике черке мынэ но бурпал крылослы матэ ик султэ ке, дьяк юромо кызйылэ но, ачиз малпатэк, со пала синъёсыныз кырмышъя; гурт йыр мыйыкъёссэ позыртылэ, кузь йырсизэ пельёсыз сьӧры бинялтылэ но матаз сылӥсь бускелезлы шуэ: «Эх, умой кышномурт! Чёрт-кышномурт!»