Акакий Акакиевич уже заблаговременно почувствовал надлежащую робость, несколько смутился и, как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, изъяснил с прибавлением даже чаще, чем в другое время, частиц «того», что была-де шинель совершенно новая, и теперь ограблен бесчеловечным образом, и что он обращается к нему, чтоб он ходатайством своим как-нибудь того, списался бы с господином обер-полицмейстером или другим кем и отыскал шинель.
Акакий Акакиевич азьло ик кулэезъя кышкамзэ шӧдӥз, ӧжыт шуге усиз, но кызьы быгатӥз, макем лэзиз сое кылызлэн эрикез, мукет дыре сярысь но «марым» кылэз ӵемгес ватсалляса, валэктӥз, солэн шинелез, пе, чылкак выль вал но табере укылтэм амалэн грабить каремын шуыса, но со доры со лыктӥз, кызьы ке ик со г. обер-полицмейстерен, яке кинэн ке мукетыныз гожтэтъёсын герӟаськыса, шинелез мед шедьтоз шуыса.