Зевая и потягиваясь, дремал Черевик у кума, под крытым соломою сараем, между волов, мешков муки и пшеницы, и, кажется, вовсе не имел желания расстаться с своими грезами, как вдруг услышал голос, так же знакомый, как убежище лени — благословенная печь его хаты или шинок дальней родственницы, находившийся не далее десяти шагов от его порога.
Вушйылыса, назьылляськыса кылле Черевик кумезлэн куроен липем сарай улаз ошъёсыныз, пызен но чабеен мешокъёсыныз артэ. Солэн чик но мылэз уг поты вал, шӧдске, аслаз малпанъёсызлэсь люкиськемез, нош малпамтэ шорысь кылӥськиз азьтэмъяськыса кыллён гурвылэз кадь, яке юртэзлы ог дасо вамыш кемысь кыдёкысь ӵыжы-выжыезлэн лушкем юон интыез кадь ик, тодмо куара.