— Ребёнок ведь,— жалостно и тонко вздохнул Биденко, скручивая своими громадными, грубыми, как будто закопчёнными пальцами хорошенькую козью ножку и осторожно насыпая в неё из кисета пензенский самосад.
— Пичи нуны на, — жаляса лулскиз Биденко, тамак пуйыысьтыз пензенской самосадзэ калленэн пызьнаса, ас зӧк ымдоръёсыныз, ӵужектэм чиньыосыныз зӧк папироска бинялтӥз.