Глаза сына горели красиво и светло; опираясь грудью на стол, он подвинулся ближе к ней и говорил прямо в лицо, мокрое от слез, свою первую речь о правде, понятой им. Со всею силой юности и жаром ученика, гордого знаниями, свято верующего в их истину, он говорил о том, что было ясно для него, — говорил не столько для матери, сколько проверяя самого себя.
Пиезлэн синъёсыз чебер но югыт пишто: ӝӧк вылэ гадьыныз пыкиськыса, Павел анаез доры матэгес кариськиз но, анаезлэн бӧрдыса котмем ымныраз ик учкыса, нырысьсэ вераз аслэсьтыз зэмлык сярысь валамзэ. Вань егитлык кужымен но тодонлыкеныз данъяськись но солэн зэм луэмезлы оскись учениклэн кадь ӟырдыт мылкыдэн вера Павел аслыз тодмо луэм ужпумъёс сярысь, — озьы со сокем анаез понна уг вера, макем ассэ ачиз эскерыса.