mnʲˈe nʲˈeskʌɭkʌ rˈɑs ˈuʒy prʲixʌdʲˈiɭʌsʲ pʲisˈɑtʲ ˈo pʌtrʲiʌtʲˈizmʲi, ˈo pˈoɭnʌj nʲisʌvmʲisʲtʲˈimʌsʲtʲɪ jɪvˈo s utʃʲˈenʲijim nʲe tˈoɭkʌ xrʲistˈɑ, v jɪvˈo ɪdʲiˈɑɭnʌm smˈysɭʲi, no ˈi s sˈɑmymʲɪ nʲˈiʃʃymʲɪ trʲˈebʌvʌnʲijamʲɪ nrˈɑfstvʲinnʌsʲtʲɪ xrʲisʲtʲiˈɑnskʌvʌ ˈopɕistva, ˈi fsʲˈɑkʲij rˈɑs nə mʌˈɪ dˈovʌdy mnʲˈe ʌtvʲitʃʲˈɑɭʲɪ ˈɪɭʲɪ mʌɭtʃʲˈɑnʲijim, ˈɪɭʲɪ vysʌkʌmʲˈernym ukazˈɑnʲijim nə tˈo, ʃto vyskʌzyvˈɑjimyjɪ mnˈoju mˈysɭʲɪ sutʲ utʌpʲˈitʃʲiskʲijɪ vyraʒˈɛnʲija mʲisʲtʲitsˈyzma, anarxˈizma ˈi kʌsmʌpʌɭʲitʲˈizma.
Мне несколько раз уже приходилось писать о патриотизме, о полной несовместимости его с учением не только Христа, в его идеальном смысле, но и с самыми низшими требованиями нравственности христианского общества, и всякий раз на мои доводы мне отвечали или молчанием, или высокомерным указанием на то, что высказываемые мною мысли суть утопические выражения мистицизма, анархизма и космополитизма.