We knew so little in those days, as little as now, I suppose about healing those hurts: even the women, in their best dresses, with beads and sequins sewn on the bodices, even in lipstick and mascara, their hair aflow, could only stand wringing their hands, begging for peace, while father and son, like thugs, like thieves, like Romans, simmered and hissed and hated, inflicting sorrows that endured, the worst anyway, through the kiss and embrace, bleeding from brother to brother, into the generations.
Мы так мало знали тогда так же мало, как и сейчас, думаю, о том, как утишить эту боль; даже женщины в своих лучших платьях, расшитых бисером и пайетками, с помадой на губах и тушью на ресницах, волосы струятся, могли всего лишь стоять, ломая руки, умоляя о мире, пока отец и сын, как бандиты, как воры, как римляне, кипели и шипели и ненавидели умножая скорбь, которая, что было худшим изо всего, с поцелуями и объятиями перетекала от брата к брату, через поколения.