extracted_text:
Игорь Смолич
ИСТОРИЯ РУССКОЙ ЦЕРКВИ
См. библиографию 18 в. К оглавлению
Глава II. Церковь и Государство
§ 5. Отношение Русского Императора к Русской Церкви
а)  Преобразование   Петром   Великим   высшего   управления   Русской   Церкви   и
установление   им   государственной   церковности   принципиально   изменили   как
взаимоотношения   между   государством   и   Церковью,   так   и   личное   отношение
императора к Церкви на последующие двести лет существования петровской империи.
Реформы   Петра   Великого,   рассматриваемые   в   целом,   привели   к   европеизации   и
секуляризации империи: жизни народа и в особенности взглядов верхушки общества.
Историками,   начиная   с   С.   М.   Соловьева[1],   установлено,   что   петровские   реформы
коренились   в   устремлениях,   проявившихся   уже   в   Московской   Руси   XVII   столетия.
Действительно,   церковная   реформа,   затронувшая   в   сущности   только   высшее   звено
церковного управления, была необходима, однако не в той форме, в какой она была
проведена. Церковная жизнь требовала гораздо более глубоких усовершенствований, и
ее   недостатки   никак   нельзя   было   отнести   на   счет   патриаршего   строя.   Но   Петра
волновали   не   столько   недостатки,   имевшие   место   в   церковной   жизни,   сколько
опасность двоевластия, каковую, по его мнению, таило в себе патриаршество. Петр
полагал,   что   возможно   предотвратить   эту   опасность   путем   создания   Духовной
коллегии. Коллегиальное управление, столь высоко ценившееся Петром, само по себе не
могло   произвести   принципиального   изменения   в   отношениях   между   Церковью,
государством   и   монархом.   Не   будь   «Духовный   регламент»   документом   чисто
государственного   законодательства,   до   возникновения   государственной   церковности
дело бы не дошло. С того момента, как «Регламент» стал законодательной основой
высшего   управления   Русской   Церкви,   последняя   превратилась   в   часть   Российского
государства, а Святейший Синод стал государственным, а не собственно церковным
учреждением.
П.   В.  Верховской   так  характеризует   отношения   между   государством   и   Церковью  в
Московской   Руси:   «В   московскую   эпоху,   при   самобытности   традиционной   власти
патриарха,   при   тождестве   целей   Церкви   и   государства,   существовало   двоевластие
(диархия.—   И.   С.)   царя   и   патриарха,   простиравшееся   в   равной   мере   на   все
государство»[2].   Принимая   такую   формулировку,   мы   не   должны,   однако,
идеализировать отношения между двумя властями или утверждать, что эти отношения
были   неизменно   гармоничными.   Но   до   установления   государственной   церковности,
несмотря на эпизодическое вмешательство великих князей и царей в церковные дела,
несмотря   на  все   коллизии   между   обеими   властями   (например,   между   Иваном   IV  и
митрополитом Филиппом или царем Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном)
[3],  Церковь   всегда   сохраняла  свое  почетное   место  в  государстве.  Это  место  было
несравнимо с положением какоголибо административного ведомства. Государственной
власти   (царю)   никогда   не   приходила   в   голову   мысль   —   и   это   очень   важно,—   что
Церковь  находится в подчиненном положении или что ее можно поставить в такое
положение, как это сделала петровская реформа. Вмешательство светских властителей —   царей   в   жизнь   Церкви   находилось   в   рамках   отношений   между   Церковью   и
государством, существовавших в Византии[4], и основывалось не столько на правовых
притязаниях, сколько на религиозных взглядах на обязанности православного царя по
отношению   к   Церкви.   Византийская   основа,   подкрепленная   собственно   русскими
представлениями, т. е. тесным сплавом трезвого учения игумена Иосифа Волоцкого и
мессианских   взглядов   монаха   Филофея   («Москва   —   третий   Рим»),   оставалась
непоколебленной,   несмотря   на   отдельные   инциденты.   Традиционность   религиозного
сознания в Московском государстве находила себе выражение в двух фактах: с одной
стороны, царское  самодержавие, не регулировавшееся никакими писаными  законами
вплоть до XVIII в., было фактически безгранично; с другой стороны, в своем отношении
к Церкви самодержавие было стеснено рамками, которые инстинктивно осознавались и
уважались   всеми,   начиная   с   царя   и   кончая   последним   верующим[5].   Этот
психологический   момент   укреплял   гармонию   диархии   и   удерживал   от   попыток
юридически   зафиксировать   подчинение   Церкви   государству,   более   того,   такая
фиксация была излишней.
б) При Петре Церковь с самого начала оказалась перед лицом государственной власти,
которая не только сознавала себя неограниченной, но и вполне обдуманно, с железной
последовательностью, даже в мельчайших деталях, реализовала эту неограниченность в
своей политической деятельности. Вот как это формулирует В. Н. Латкин: «Не рискуя
ошибиться,   можно   назвать   Петра   первым   русским   государем,   обладавшим
действительно самодержавной властью и провозглашавшим ее не только в теории, как
Иоанн IV, но и пользовавшимся ею на практике»[6]. Воля и приказ императора в виде
указа   становятся   единственным   источником   позитивного   права   во   всех   областях
государственной   и   общественной   жизни,   что   впервые   выражается   законодательно   в
Воинском уставе 1716 г.: «Его Величество есть самовластный монарх, который никому
на свете о своих делах ответу дать не должен; но силу и власть имеет свои государства
и   земли,   яко   христианский   государь,   по   своей   воле   и   благомнению   управлять»[7].
Самодержавие, которое со времени Петра можно назвать абсолютизмом, сознавая себя
вполне   неограниченным,   делает   из   этого   вывод   и   применительно   к   Церкви,
законодательно подчинив ее власти абсолютного монарха и сделав ее, таким образом,
государственной  Церковью.  Узаконение  этого  положения   осуществилось   изданием   в
1721   г.   «Духовного   регламента».   Его   автор,   Феофан   Прокопович,   во   введении
объясняет   преобразование   высшего   церковного   управления   и   учреждение   Духовной
коллегии тем, что «монархов власть есть самодержавная, которым повиноватися Сам
Бог за совесть повелевает... Христианский государь, правоверия же и всякаго в Церкви
святей благочиния блюститель... благоволил уставити и Духовное коллегиум»[8]. Но
этих кратких разъяснений было, конечно, недостаточно, чтобы оправдать идею, столь
чуждую старомосковским традициям. Поэтому Феофан был вынужден написать еще два
отдельных сочинения, в которых он обосновывал новое учение о власти государя над
Церковью. Первым из них был «Розыск исторический», опубликованный 17 июня 1721 г.
[9] В нем Феофан пытается доказать, что «христианские государи» обладают также
духовной властью и могут употреблять ее по отношению к Церкви: «Могут государи
епископами   народа,   себе   подданнаго,   нарицатися.   Имя   бо   епископ   значит
надсмотрителя...   Государь,   власть   высочайшая,   есть   надсмотритель   совершенный,
крайний, верховный и вседействительный, то есть имущий силу и повеления, крайняго
суда, и наказания над всеми себе подданными чинами и властьми, как мирскими, так и
духовными»[10]. В другой, более известной своей работе — «Правда воли монаршей»,
вышедшей   в   1722   г.   и   написанной   главным   образом   с   целью   оправдать   закон   от   5
февраля 1722 г. о праве государя назначать престолонаследника[11], Феофан говорит: «Может   монарх   государь   законно   повелевати   народу   не   только   все,   что   к   знатной
пользе отечества своего потребно, но и все, что ему ни понравится; только бы народу не
вредно   и   воли   Божией   не   противно   было».   Таким   образом,   Феофан   развивает
положения,   которые   высказал   в   «Розыске   историческом».   Обоснование   такого   рода
обширной   монаршей   власти   он   видит   в   том,   что   «народ   правительской   воли   своей
совлеклся пред ним и всю власть над собою отдал ему, и сюда надлежат всякие обряды
гражданские и церковные, перемены обычаев, употребление платья, домов строения,
чины   и   церемонии   в   пированиях,   свадьбах,   погребениях,   и   прочая,   и   прочая,   и
прочая»[12].
Поскольку   эти   сочинения   Феофана   впоследствии   сыграли   определяющую   роль   в
сложении отношений между государством и Церковью, то важно не только данное в них
обоснование   абсолютной   власти   монарха,   но   также   и   то,   что   Феофан   избегает
выражений   «православный   царь»   или   «православный   монарх».   Он   говорит   только   о
«христианском государе» или «христианском монархе», не акцентируя принадлежности
российского самодержца к православной вере и православной Церкви. Эту особенность
терминологии   Феофана   нельзя   объяснить   тем,   что   он   находился   под   влиянием   тех
западных   теорий   естественного   права,   в   которых   Божественное   происхождение
монаршей власти постулируется вне зависимости от того или иного вероисповедания.
Ведь известно, что Святейший Синод при Петре I, т. е. в 1721–1725 гг., ведал не только
делами   православной   Церкви,   но   и   других   христианских   вероисповеданий   и   даже
нехристианских религиозных общин[13]. Святейший Синод был задуман как коллегия,
управляющая   религиозными   делами   всех   подданных   в   равной   мере.   Это
соответствовало   взглядам   и   Петра,   и   Феофана,   который   рассуждал   скорее   как
государственный деятель, нежели как православный епископ. С психологической точки
зрения здесь была допущена ошибка. Уже при чтении «Духовного регламента», как
замечает   П.   В.   Верховской,   создавалось   впечатление,   что   Петр   объявил   себя
«председательствующим Святейшего Синода» или просто «главою Церкви»[14]. Хотя с
таким   толкованием   вполне   согласиться   нельзя,   бесспорно   одно   —   подобные
представления имелись, особенно в кругах старообрядцев. Для церковной иерархии и
для всего верующего народа это было тем более неприемлемым, что царь именовал себя
просто   «христианским   государем»,   а   не   «православным   царем»   или   «православным
императором». В религиозных взглядах народа образовалось роковое противоречие, что
могло   иметь   последствия   государственнополитического   характера.   Вопрос   о
принадлежности монарха к православной Церкви отныне стал политической проблемой.
Это видно по законам, издававшимся от Екатерины I до Николая I. В этот  период
государи   делали   попытки   сгладить   образовавшуюся   трещину,   всячески   подчеркивая
свою принадлежность к православной вере и православной Церкви. Будучи обязаны к
тому   законом,   они   публично   как   «православные   государи»   испрашивали   себе
благословения   на   царствование   у   православной   Церкви,   чтобы   тем   самым
легитимировать свое правление в глазах народа.
До самой кончины Петра Великого 28 января 1725 г. так и не последовало ни какого
либо   официального   разъяснения   со   стороны   государственной   власти,   ни   нового
сочинения   Феофана,   в   которых   бы   шла   речь   об   отношении   монарха   к   Церкви.
Следовательно, оставалось в силе положение, что император всероссийский правит как
«христианский монарх». Его личная принадлежность к православной вере и связь его
власти   с   идеей   «православного   царя»,   существовавшая   в   Московской   Руси,   в
официальных документах нигде не отмечена. Преемницей Петра на престоле стала его супруга Екатерина I (28 января 1725 г.— 6
мая 1727 г.), избранная «правительствующими персонами» и гвардией[15]. Она и ее
окружение,   очевидно,   уже   понимали   необходимость   решительно   рассеять   сомнения
относительно принадлежности царя к православной Церкви, которые возникли в народе
в первую очередь под впечатлением сочинений Феофана. В своем завещании 1727 г.
Екатерина   I   повелела:   «Никто   никогда   российским   престолом   владеть   не   может,
который не греческаго закона»[16]. Петр II (7 мая 1727 г.— 18 января 1730 г.), сын
несчастного царевича Алексея, равно как и его приближенные, был так тесно связан с
консервативной   церковнооппозиционной   «старорусской   партией»,   что   в   его
православности   не   могло   быть   и   тени   сомнения.   Совсем   иначе   обстояло   дело   с
императрицей Анной Иоанновной (19 января 1730 г.— 17 октября 1740 г.). Она была
выдана замуж за протестанта, герцога курляндского, и провела почти двадцать лет в
немецкопротестантском   окружении.   Неудивительно   поэтому,   что   уже   в   первых
параграфах   так   называемых   кондиций   1730   г.   Анне   предъявлялось   требование
исповедовать   («содержать»)   православную   веру   и   распространять   православие[17].
После объявления 25 февраля 1730 г. о своем «самодержавии» Анна постоянно была
обеспокоена настроением духовенства, и не раз в своих указах требовала от Церкви
ежегодных молебнов о своем «богоугодном правлении». Ее Тайная канцелярия жестоко
преследовала всех духовных лиц, которые не совершали таких молебнов. Кроме того,
все духовенство обязано было в письменном виде клятвенно подтвердить свою верность
императрице[18].
В манифесте по поводу восшествия на престол императрицы Елизаветы (25 октября
1741   г.—   25   декабря   1761   г.)   нет   никаких   заверений   в   ее   принадлежности   к
православию[19].   Этой   «второй   Пульхерии»   и   защитнице   Церкви,   как   называл   ее
консервативный Ростовский митрополит Арсений Мацеевич, не было нужды доказывать
свое   правоверие,   настолько   ее   церковность   и   преданность   Церкви   были   очевидны
каждому ее современнику.
В   манифестах   императрицы   Екатерины   II   (28   июня   1762   г.—   6   ноября   1796   г.)
упоминания  о ее «православии»  и ее усердии  в делах православной  веры  занимают
большое   место[20].   На   то   у   нее   были   веские   причины.   Вопервых,   она   хотела
подчеркнуть   различие   между   религиозной   индифферентностью   Петра   III,   его
склонностью   к   протестантизму   и   пренебрежительным   отношением   к   жизни   Русской
Церкви,   с  одной  стороны,   и  своим   правоверием  —  с   другой[21].  Вовторых,   умная
императрица полагала, что важно напоминать о своей принадлежности к православию и
с психологической точки зрения для большего влияния на народное сознание[22]. Вот
почему в манифесте от 28 июня 1762 г. по поводу восшествия Екатерины II на престол
подчеркивается   не   государственнополитический,   а   религиозный   момент:   «Всем
прямым   сынам   отечества   Российского   явно   оказалось,   какая   опасность   всему
Российскому государству начиналася самым делом, а именно: закон наш православный
греческий перво всего восчувствовал свое потрясение и истребление своих преданий
церковных,   так   что   Церковь   наша   греческая   крайне   уже   подвержена   оставалась
последней  своей  опасности  переменою  древнего  в России  православия  и  принятием
иноверного закона»[23]. Коронация Екатерины II произошла 22 сентября, так же скоро,
как и Анны Иоанновны, ибо эта церемония обеспечивала новой императрице церковное
благословение. Да и в манифесте от 7 июля 1762 г. с объявлением о предстоявшей
коронации перемены на престоле и устранение от власти Петра III снова оправдывались
религиозным долгом: этого от «Нас самая должность в рассуждении Бога, Его Церкви и
веры святой требовала... для чего Он, Всевышний Бог, Который владеет Царством и, кому хочет, дает его, видя праведное и благочестивое оное наше намерение, самым
делом так оное благословил»[24]. Екатерина II, конечно, знала, как высоко ценил народ
благочестие императрицы Елизаветы, и потому стремилась продемонстрировать и свое
собственное. Так, тотчас после коронации она совершила паломничество в старинный и
высоко почитавшийся народом ТроицеСергиев монастырь и в дальнейшем никогда не
пренебрегала участием в церковной жизни. Своему сыну, будущему императору Павлу
I,   она   назначила   в   учителя   архимандрита   Платона   Левшина,   позднее   ставшего
митрополитом Московским, для того чтобы юный престолонаследник воспитывался в
духе православия[25].
Итак, наружно Екатерина делала все возможное, чтобы доказать свою тесную связь с
Русской Церковью. Она называла себя даже «chef de l’Еglise grecque» [начальницей
Греческой Церкви (фр.)] или «chef de son Eglise» [начальницей своей Церкви (фр.)][26].
Однако   в   этом   названии   не   следует   искать   византийских   или   старомосковских
представлений о правах царя по отношению  к Церкви. Оно было лишь выражением
фактических отношений государыни не столько даже с Церковью как таковой, сколько
с   Синодом   и   церковной  иерархией.   Только   их   и   имела   в   виду   церковная  политика
императрицы. При Екатерине II церковная реформа Петра Великого стабилизировалась
в форме устойчивой системы государственной церковности. Серьезным препятствием
на пути окончательного сложения этой системы поначалу явилось дело митрополита
Арсения   Мацеевича   (1763),   впрочем,   препятствие   это   Екатерина   ловко   устранила,
прибегнув к ложным обвинениям в адрес Арсения. После этого церковное управление
оказалось полностью в руках императрицы[27]. Теперь, после своей победы, ей уже
нечего было бояться Церкви, силы которой были подорваны церковной реформой Петра
и   особенно   постоянным   давлением   на   нее   со   стороны   светской   власти   при   Анне
Иоанновне. По словам современников, страха перед возможной борьбой «двух властей»
уже не было[28]. Если прежде вмешательство светской власти в жизнь Русской Церкви
часто   носило   грубый,   насильственный   характер,   то   Екатерина,   будучи   талантливой
правительницей   и   хорошим   дипломатом,   сумела   привести   отношения   между
государством и Церковью в систему, которая придала наконец петровской реформе
стабильность.
Общеизвестно,   что   император   Павел   I   (1   ноября   1796   г.—   11   марта   1801   г.)   был
человеком религиозным и не чуждым мистицизма. С этим мистицизмом были тесно
связаны и его представления о царской власти. Еще наследником престола он записал в
своем дневнике: «Первый закон государя — это выполнение всех законов. Выше его
лишь   две   власти   —   Бог   и   закон...   Что   касается   подданных,   то   их   первый   закон,
установленный   как   религией,   так   и   природой   и   разумом,—   это   закон   послушания.
Поэтому   они   должны   бояться   и   почитать   своего   государя,   потому   что   он   есть
отображение Всевышнего»[29]. Имеются достоверные сведения о том, что во время
церемонии   коронации   Павел   I   не   пожелал   принять   святое   причастие   из   рук
митрополита,   а,   подойдя   к   престолу,   причастился   сам,   как   участвующий   в
богослужении священник[30].
Все это ясно показывает, что Павел I придавал императорской власти преувеличенное
значение, более того — воспринимал ее религиозномистически. В Акте о наследии
престола от 5 апреля 1797 г. содержится определение: русский император является
«главою Церкви», хотя и сомнительно, чтобы оно имело то значение, какое ему часто
придают. В Акте о наследии престола читаем: «Когда наследство дойдет до такого
поколения женского, которое царствует уже на другом престоле, тогда наследующему лицу предоставляется избрать веру и престол и отрещись вместе с наследником от
другой веры и престола, если таковый престол связан с законом (т. е. с определенным
вероисповеданием.—   Ред.),   для   того   что   государи   российские   суть   главою   Церкви,
когда же отрицания от веры не будет, то наследует то лицо, которое за сим будет по
порядку»[31].   Таким   образом,   по   закону   от   5   апреля   1797   г.   требовалось,   чтобы
престолонаследник   Российской   империи   принадлежал   к   православной   Церкви.
Непринятие   же   православного   вероисповедания   было   равнозначно   отказу   от
российского трона и приводило к утрате права престолонаследия. Далее, из того же
закона явствует, что претендент на престол, который уже является государем какого
либо другого государства, но принадлежит к православной Церкви, не теряет своих
прав   на  российский  престол   и  отказ   от  трона,  которым  он  уже   обладает,   для  него
необязателен. Это важный факт, так как он характеризует своеобразие воззрений Павла
I, в которых религиозный момент преобладал над государственнополитическим.
Прежде чем перейти к рассмотрению тех толкований, которые давались закону от 5
апреля   1797   г.   в   российском   государственном   праве   и   законодательстве,   следует
заметить, что вышеприведенная формулировка этого закона о русском императоре как
«главе Церкви», по нашему мнению, является  не постулатом, а констатацией.  Этот
закон   определяет   принадлежность   русского   императора   к   православной   Церкви   не
столько de jure, сколько de facto и в этом смысле повторяет завещание Екатерины I.
Прежде всего нужно сказать о проектах конституции и законов эпохи Александра I (12
марта 1801 г.— 19 ноября 1825 г.). Хотя они и не были осуществлены, из них видно,
каким представлялось их авторам в то время положение императора по отношению к
Русской Церкви и как прочно держались представления о взаимоотношениях между
государственной властью и Церковью, идущие от Петра Великого. 28 февраля 1804 г.
Сенат получил высочайший указ об образовании Комиссии по составлению законов.
Этот   указ   появился   в   результате   доклада   министра   юстиции   государю,   в   котором
содержался   и   план   предполагавшихся   законов.   Хотя   в   этом   докладе   министра
говорилось среди прочего и о специальной духовногражданской комиссии, но в самом
плане нет ничего, что относилось бы к вере или Русской Церкви[32]. Повидимому, в
связи   с   этим   планом   в   1804   г.   был   создан   Проект   Основных   законов   Российской
империи. Его автор, барон Г. А. Розенкампф, писал понемецки, и этот первоначальный
текст затем был весьма неточно переведен на русский язык. В первой главе Проекта (§
1) рассматривается вопрос «О православной вере» и устанавливается: «Православная
грекороссийская   вера   есть   господствующая   во   всей   империи.   Она   основана   на
Священном   Писании   и   на   учении   святых   отец».   Для   нас   важен   §   10,   в   котором
говорится   об   императорской   власти:   «Der   Kaiser   als   Alleinherrscher   ist   zugleich   das
geistliche Oberhaupt des Staates» [император как единодержавный правитель есть в то же
время   духовный   глава   государства   (нем.)],   что   в   русском   переводе   звучит   так:
«Император   есть   верховный   правитель   всего   государства   и   глава   Церкви».   Если   у
Розенкампфа   во   всех   параграфах,   трактующих   вопросы   веры   (§   1–11),   чувствуется
некоторый налет протестантизма, то русский перевод ориентируется на традиции XVIII
столетия и Акт о наследии престола Павла I[33].
В 1808 г. было издано сочинение М. М. Сперанского (1772–1839), тогдашнего личного
статссекретаря   императора   Александра   I,   под   названием   «Введение   к   уложению
государственных законов»[34]. В этом законодательном проекте Русская Церковь не
упоминается ни разу и вообще нет речи об отношениях государственной власти с теми
церковными   учреждениями,   в   руках   которых   находилось   религиозное   окормление большей   части   российских   подданных.   В   4й   главе   «О   разумении   законов   в   правах
подданных» русский народ подразделяется на три класса, но о духовенстве, которое
уже в то время было довольно многочисленно, при этом нет ни слова. В своем проекте
Сперанский полностью обходит молчанием Церковь и все, что с нею связано. Факт этот
объяснить крайне трудно, тем более что сам Сперанский не был ни вольнодумцем, ни
врагом Церкви.
Конституционный   проект   Н.   Н.   Новосильцева   (1761–1836)   от   1819   г.—
«Государственная уставная грамота Российской империи» («La Charte Constitutionnelle
de   l’Empire   de   Russie»)   ясно   определяет   позицию   российского   императора   по
отношению к Церкви и взаимоотношения между государством и Церковью[35]. Статья
20 гласит: «Как верховной глава ГрекоРоссийской Церкви, государь возводит во все
достоинства духовной иерархии». Управление Церковью рассматривается в статье 45 О
главном управлении духовных дел и народного просвещения. Другими словами, проект
Новосильцева   исходит   из   тогдашнего   положения   дел,   т.   е.   существования   так
называемого Двойного министерства, созданного 17 октября 1817 г. Далее в статье 78
говорится: «Православная грекороссийская вера пребудет навсегда господствующею
верою   империи,   императора   и   всего   императорского   дома.   Она   непрестанно   будет
обращать на себя особенную попечительность правительства, без утеснения, однако ж,
свободы всех прочих исповеданий. Различие христианских исповеданий не производит
никаких   различий   в   правах   гражданских   и   политических».   Согласно   статье   79,
духовенство всех вероисповеданий без исключения находится под «покровительством»
и   под   «надзором»   правительственных   законов.   Отсюда   следует,   что   в   проекте
Новосильцева,   несомненно,   принят   во   внимание   закон   от   5   апреля   1797   г.   Автор
называет   императора   «верховным   главою   Церкви»   и   требует   «навсегда»
принадлежности государя к православной вере.
При императоре Николае I (19 ноября 1825 г.— 18 февраля 1855 г.)[36] в 1832 г. была
наконец произведена кодификация законов Российского государства — создан Свод
законов Российской империи. Свод имел большое юридическое и практическое значение
и   для   Русской   Православной   Церкви.   Вопервых,   он   узаконил   установившиеся
отношения между государством и Церковью. В разделе «Основные законы», в 1м томе
Свода, уточнялось отношение русского императора как носителя самодержавной власти
к господствующему вероисповеданию и к управлению Церкви. Церковное управление
было четко выделено из общего комплекса государственного управления как особый
институт, получавший свое законное основание. Вовторых, в различных томах Свода
фиксировались права и обязанности духовенства, которое рассматривалось как особое
сословие.
Дадим краткий анализ новых Основных законов. Статья 41 содержит определение о
принадлежности русского царя к восточноправославному вероисповеданию. Статья 40
объявляет Восточноправославную Церковь господствующей Церковью в Российской
империи. Статья 41 опирается на «Духовный регламент», завещание Екатерины I 1727 г.
и на закон от 5 апреля 1797 г. Для того чтобы у подданных не оставалось сомнений в
том,   что   царь   исповедует   православную   веру,   закон   предписывает   священное
коронование восходящего на престол государя через святое миропомазание по чину
православной Церкви (ст. 35). Публичное (во всеуслышание) произнесение венчаемым
монархом   Никеоцареградского   Символа   веры   (примечание   к   статье   36)   и
торжественное обещание, облеченное в форму молитвы, править и судить по заповедям
Господним   составляют   основу   обязанностей   и   прав   императора   по   отношению   к Церкви.   Принципиальное   значение   имеет   статья   42:   «Император   яко   христианский
государь   есть   верховный   защитник   и   хранитель   догматов   господствующей   веры   и
блюститель   правоверия   и   всякого   в   Церкви   святой   благочиния».   Это   положение
заимствовано непосредственно из «Духовного регламента». И только в примечании к
этой статье читаем: «В сем смысле император в Акте о наследии престола 1797 г. апр. 5
именуется главою Церкви»[37].
Отсюда видно, что составители Свода законов от 1832 г. не решились придать известной
формуле Павла I силу прямого закона: она приводится только в виде толкования одной
из статей. Подобная формула в самом тексте закона, разумеется, четко определила бы
положение императора «intra Еcclesiam» [внутри Церкви (лат.)] и «supra Еcclesiam» [над
Церковью   (лат.)]   и   устранила   все   неясности,   но   это   было   бы   равнозначно
провозглашению в России цезарепапизма, чего, конечно, никто не хотел. Повидимому,
такого рода соображения и побудили М. М. Сперанского (возглавлявшего работу над
Сводом законов.— Ред.) привести эту формулу 1797 г. только в качестве примечания.
Впоследствии разъяснение этого вопроса доставило много затруднений специалистам
по государственному и церковному праву.
Статья   45   гласит:   «В   управлении   церковном   самодержавная   власть   действует
посредством Святейшего Правительствующего Синода, ею учрежденного». В отличие
от   прочих   статей,   которые   касаются   церковных   дел,   и   от   статьи   1   (о   сущности
российской   императорской   власти)   мы   находим   здесь   выражение   «самодержавная
власть», тогда как император в качестве носителя этой власти не упоминается, как
того,   казалось   бы,   требовала   логика.   Такая   формулировка   была   выбрана   на   случай
передачи   трона   по   женской   линии.   Но,   может   быть,   сыграло   свою   роль   также   то
соображение, что выражение «глава Церкви» фигурировало не в самой статье 42, а лишь
в примечании.
в)  Положение Церкви, как оно было принято и санкционировано Сводом 1832 г., не
воспринималось   русским   народным   сознанием   как   окончательное.   Для   широких
народных масс император попрежнему оставался «царем», хотя уже и не в той мере,
как «православный царь» допетровской Московской Руси.
Но о «богоугодной царской власти» говорили и писали не только националистически и
монархически   ориентированные   политики,   но   и   представители   национально
настроенных кругов просвещенного общества. Уже Н. М. Карамзин в своей «Записке о
древней и новой России» (1811) старался объяснить императору Александру I значение
«священной власти» монарха и показать ненормальность существовавших отношений
между   государством   и   Церковью[38].   Несколько   более   осторожен   был   граф   С.   С.
Уваров, который в своей формуле «православие, самодержавие, народность» (1832),
призванной   определять   характер   народного   образования,   косвенным   образом
подчеркивал   связь   между   императором   и   православной   верой[39].   Точка   зрения
славянофилов по этому вопросу общеизвестна. О мнении церковной иерархии можно
судить по словам Московского митрополита Филарета Дроздова († 1867): «Государь
всю   законность   свою   получает   от   церковного   помазания...   Государь,   помазанный   на
царство, становится естественным и природным защитником Церкви... Бог, по образу
Своего   небесного   Единоначалия,   устроил   на   земле   царя;   по   образу   Своего
Вседержительства   —   царя   самодержавного»[40].   «Для   народа,   составляющего
православную  Церковь,—   писал  М.  Н.  Катков  вскоре   после  вступления  на  престол
Александра III,— русский царь — предмет не просто почтения, на которое имеет право
всякая   законная   власть,   но   священного   чувства   в   силу   его   значения   в домостроительстве   (икономии.—   И.   С.)   Церкви».   Но   в   то   же   время   Катков   был
убежден, что власть русского царя ограничена вследствие его связи с православной
Церковью и ответственности перед Богом[41]. Подобным же образом высказывался И.
С.   Аксаков,   хотя   он   с   большим   неодобрением   относился   к   вмешательству
государственной   власти   в   церковное   управление.   И   для   него   царь   являлся   лицом
священным, «царемпомазанником», связь которого с народом основана на общей вере.
Поэтому, по мнению Аксакова, невозможно, чтобы инаковерующий, например немец
протестант,   стал   бы   российским   самодержцем[42].   В.   В.   Розанов   пишет:
«Провиденциальный характер имеет власть монарха, концентрирующая в себе смысл
истории. Отсюда взгляд на него как на помазанника Божия, представление о власти его
как   о   милости,   от   Бога   полученной»[43].   Ф.   М.   Достоевский   в   своем   «Дневнике
писателя»   замечает:   «Русские   —   это   дети   Церкви...   а   царь   —   их   отец...   Тут   идея
глубокая   и   оригинальнейшая,   тут   организм,   живой   и   могучий,   организм   народа,
слиянного   со   своим   царем   воедино...   Идея   же   эта   есть   сила...   Царь   для   народа   не
внешняя сила, не сила какогонибудь победителя (как было, например, с династиями
прежних королей во Франции), а всенародная, всеединяющая сила, которую сам народ
восхотел,   которую   вырастил   в   сердцах   своих,   которую   он   возлюбил,   за   которую
претерпел, потому что от нее только одной ждал исхода своего из Египта. Для народа
царь есть воплощение его самого, всей его идеи, надежд и верований его... Если хотите,
у нас в России и нет никакой другой силы, зиждущей, сохраняющей и ведущей нас, как
эта органическая, живая связь народа с царем своим, и из нее у нас все и исходит»[44].
О значении православия для отношений между государственной властью и народом К.
П. Победоносцев высказывался так: «Доверие массы народа к правителям основано на
вере,   т.   е.   не   только   на   единоверии   народа   с   правительством,   но   и   на   простой
уверенности в том, что правительство имеет веру и по вере действует. Поэтому даже
язычники и магометане больше имеют доверия и уважения к такому правительству,
которое   стоит   на   твердых   началах   верования   —   какого   бы   то   ни   было,   нежели   к
правительству,   которое   не   признает   своей   веры   и   ко   всем   верованиям   относится
одинаково»[45]. Не станем приводить здесь других подобных же мнений XIX–XX вв.,
характеризующих распространенное в России представление о религиозномистическом
смысле царской власти[46]. Это представление разделяли и сами императоры: Павел I,
Николай I, Александр III и последний царь, Николай II, рассматривали власть царя
помазанника как власть Божией милостью[47].
г)  Наиболее ярким подтверждением этой религиозномистической сущности царской
власти служил церковный обряд коронации. Участие Церкви в церемонии восшествия
государя на престол освящало императорскую власть. Церковный обряд «священного
коронования   по   уставу   православной   кафолической   Церкви»   был   не   просто
заимствован от Московской Руси, но даже расширен[48]. В обряде коронования особо
важными являются два момента: вопервых, церемония венчания должна была служить
выражением принадлежности императора (царя) к православной Церкви и православной
вере;   вовторых,   она   призвана   была   показать,   что   Церковь   благословляет   данного
государя. В Московской Руси не сохранилась византийская традиция, согласно которой
царь при своем вступлении на престол публично произносил Символ веры. И только в
чин   венчания   на   царство   Федора   Алексеевича   (1676–1682)   впервые   было   введено
произнесение государем в храме Символа веры. Это было сделано из государственно
политических   соображений   как   свидетельство  принадлежности   царя   к  православной
Церкви в ее борьбе со старообрядчеством. Другой важной особенностью был способ
причащения.   Царь   Федор   принимал   Святые   Дары   после   миропомазания   у   престола,
после причащения священников, но прежде диаконов, под обоими видами раздельно и при   закрытых   царских   вратах[49].   Это   было   возвратом   к   византийскому   обряду
коронования. Петр I был коронован царем в десятилетнем возрасте, вместе со своим
братом (25 июня 1682 г.), по чину 1676 г.[50] После принятия же в 1721 г. титула
«император» коронации не последовало. Согласно приказу Петра, 7 мая 1724 г. была
коронована   его   супруга,   императрица   Екатерина   I;   обряд   включал   в   себя
миропомазание, но святое причастие Екатерина принимала как все миряне. Внешне (вне
церкви) вся церемония происходила уже по западноевропейскому образцу[51].
При коронации императрицы Анны Иоанновны было допущено значительное изменение,
предпринятое, несомненно, по инициативе архиепископа Феофана Прокоповича. Как
известно, Феофан Прокопович сыграл немаловажную роль в победе Анны над планами
верховников  во главе  с  князем  Д.  М. Голицыным.  В  знак  своей  преданности  новой
императрице Феофан составил по случаю ее восшествия на престол благодарственный
молебен[52]. Свою преданность Феофан продемонстрировал и во время коронации 28
апреля 1730 г., когда он провел императрицу для принятия Святых Даров в алтарь, и
она причащалась подобно императорам. Эта же процедура, хотя она и противоречила
церковным   канонам,   повторилась   при   коронациях   Елизаветы   и   Екатерины   II[53].
Император Павел I в соответствии со своими религиозномистическими воззрениями
ввел   в   обряд   некоторые   новшества,   которые,   впрочем,   впоследствии   больше   не
повторялись.   Так,   во   время   коронации   он   был   облачен   в   византийскую   далматику,
одежду византийских императоров. При миропомазании он не пожелал снять шпагу и
отложил   ее   лишь   при   святом   причащении.   Святые   Дары   Павел   принимал   сам,   как
отправляющий богослужение священник[54].
Произнесение Символа веры, миропомазание и святое причащение — все это должно
было   свидетельствовать   о   принадлежности   императора   к   православной   Церкви.
Элемент   государственной   церковности   проявлялся   в   благословляющей   молитве
отправляющего службу митрополита. В этой весьма пространной молитве говорилось:
«Всей в сердце его страх Твой, и к послушным сострадание, соблюди его в непорочной
вере, покажи его известного хранителя святыя Твоея кафолическия Церкви догматов...
Укрепи его царство, благоугодная Тебе деяти всегда его удостой, воссияй во днех его
правду и множество мира, да в тихости его тихое и безмолвное житие поживем во
всяком благочестии и чистоте». В особой молитве, которую император произносил во
всеуслышание,   свидетельствовалось,   что   обязанности   царя   носят   религиозно
мистический   характер:   «Ты   избрал   мя   еси   царя   и   судию   людем   Твоим.   Исповедую
неисследимое Твое о мне смотрение, благодаря Величеству Твоему поклоняюся. Ты же,
Владыко и Господи мой, настави мя в деле, на неже послал мя еси, вразуми и управи мя
в великом служении сем. Да будет со мною присядящая престолу Твоему Премудрость.
Посли ю с небес святых Твоих, да разумею, что есть угодно пред очима Твоима, и что
есть право по заповедем Твоим. Буди сердце мое в руку Твоею, еже вся устроити к
пользе врученных мне людей и к славе Твоей, яко да и в день суда Твоего непостыдно
воздам   Тебе   слово:   милостию   и   щедротами   Единородного   Сына   Твоего,   с   Нимже
благословен еси со Пресвятым, и Благим, и Животворящим Твоим Духом, во веки.
Аминь.»[55].   После   этого   иерарх   читал   третью,   заключительную,   благословляющую
молитву. Во время литургии совершались таинства миропомазания и причащения.
Русский историк государственного права А. В. РомановичСлаватинский замечает по
поводу чина коронации: «Основания обряда священного коронования и миропомазания,
как толкует наша православная Церковь, заключаются в следующем: 1) чтоб пред лицом
всего   народа   показать,   что   государь   —   помазанник   Божий;   2)   что   власть   его   — Божественного происхождения, а самая особа его — священна и неприкосновенна...
Император   произносит   вслух   Символ   православной   веры,   знаменуя   всенародно,   что
исповедует он веру большинства своего русского народа... Коронование, таким образом,
представляет   собою   обряд,   в   котором   религиозные   элементы   смешиваются   с
политическими.
  В   короновании   русских   монархов   преобладают   элементы
религиозные»[56].
д)  Несмотря на то что государственная церковность, получившая свое окончательное
выражение в Своде законов 1832 г., de facto и de jure отменила то положение вещей,
какое существовало до Петра Великого, тем не менее государи и после Петра не хотели
отказываться от религиозномистического смысла самодержавия. Для императорской
власти   сохранение   и   поддержание   византийской   традиции   имело   государственно
политическое   значение   как   во   внутренней,   так   и   во   внешней   политике[57].   Для
российской церковной иерархии религиозный смысл императорской власти также был
важен, ибо благодаря ему государственная церковность получала некоторое идейное
оправдание   и   преодолевался   разрыв   между   представлением   о   «господствующей»
Церкви и ее реальным подчиненным положением.
Но   и   с   учетом   всех   этих   мнений,   толкований   и   интерпретаций   фактические
взаимоотношения между Церковью и государством, между Церковью и императорской
властью отнюдь не были до конца прояснены. Хотя упомянутое положение из Акта от 5
апреля 1797 г. и примечание к статье 42 Свода законов 1832 г. и не были официально
обнародованы, все же неизбежно возникает вопрос: не таилась ли в отношениях между
императором   и   Церковью   возможность   русского   цезарепапизма?   До   тех   пор   пока
император   был   «милостию   Божией   самодержцем»   и   правил   именно   как   таковой,
церковнополитическую ситуацию можно было еще смягчить умелым толкованием. Но с
появлением манифеста от 17 октября 1905 г. положение совершенно переменилось, так
как в нем объявлялось, что отныне ни один закон не может вступать в силу без санкции
Государственного   совета.   Это   означало   ограничение   самодержавия   de   jure[58].
Основные   законы   1906   г.,   в   которых   были   реализованы   обещания   манифеста   от   17
октября 1905 г., не содержали никаких изменений в определениях отношений между
императорской властью и Церковью. Но те статьи Основных законов 1906 г., где речь
шла о взаимоотношениях между царской властью и народными представительствами
(Государственным  советом,  Государственной  думой)  и  о будущем  законодательстве,
были  сформулированы  столь  нечетко, что не  только  не  вносили  никакой  ясности  в
вопрос о правах императора в церковном управлении, но и создавали еще большую
неопределенность. Это видно по различию их трактовок российскими правоведами.
Хотя до  1917 г.  этот вопрос  вполне  удовлетворительно  решен  не был,  но  попытки
решить его в соответствии с фактическими церковнополитическими условиями все же
предпринимались. А. Д. Градовский в своей интерпретации статей 41 и 42 Основных
законов 1832 г. пишет: «Права самодержавной власти касаются предметов церковного
управления, а не самого содержания положительного вероисповедания, догматической
и   обрядовой   его   стороны...   Таким   образом,   компетенция   верховной   власти
ограничивается   теми   делами,   которые   вообще   могут   быть   предметом   церковной
администрации,   т.   е.   не   предполагают   актов,   по   существу   своему   принадлежащих
органам   Вселенской   Церкви,   Вселенским   Соборам».   Градовский   придает   большое
значение   статье   43   и   содержащимся   в   ней   словам,   что   «в   управлении   церковном
самодержавная   власть   действует   посредством   Святейшего   Правительствующего
Синода, ею учрежденного»; они означают, что «Синод есть государственное церковное установление, заимствующее свою власть от монарха и действущее его именем»[59].
А вот мнение А. В. РомановичаСлаватинского: «Отношение государства к Церкви в
России, конечно, не определяется не только системой цезарепапизма, но и системой
протестантского суммепископата (summus episcopus — верховный епископ.— Ред.), но
тем   не   менее,   начиная   с   Петра   В<еликого   />   или,   лучше   сказать,   с   «Духовного
регламента», старорусская система гармонического сочетания государства и Церкви
нарушилась в смысле утраты Церковью ее внутренней самодеятельности и подчинения
ее бюрократическому элементу»[60].
Русские   исследователи   церковного   права   не   могли   удовлетвориться   одной
констатацией этих фактов. Н. Н. Суворов замечает по поводу статьи 42: «В качестве
христианского государя он (император) есть верховный защитник и хранитель догматов
господствующей веры, блюститель правоверия и всякого в Церкви святой благочиния.
Блюстительство   логически   немыслимо   без   принятия   мер   на   пользу   правоверия   и
благочиния, т. е. без правительственной власти». В своеобразии этих отношений между
государством и Церковью Суворов видит признаки византийской традиции, хотя и не
готов назвать ее цезарепапизмом. «Титул «блюстителя» не в России сочинен, а перешел
из Византии. Идея блюстительства выражалась там в названии царя «епистимонархом»
(™pisthmonЈrchj), т. е. наблюдателем за исполнением всеми церковнодолжностными
лицами   их   церковных   обязанностей,   или   «попечителем,   радетелем   во   всем   и
промыслителем». Царская церковная власть простирается на то, что в католическом
церковном   праве   называется   potestas   jurisdictionis   [законодательная   власть   (лат.)].   В
этой области всякие должностные правомочия духовных лиц имеют своим источником
верховную власть»[61]. «Император не может издавать законы о вере, устанавливать
истину   христианского   догматического   и   нравственного   учения...   Император
законодательствует в Церкви, поскольку она есть юридический порядок, основанный на
традиционном православии, не изменяя этого традиционного православия и не внося в
него новых догматов, но регулируя церковную жизнь в духе этого православия». Так
как «Духовный регламент», а позднее также Основные законы 1832 г. устанавливали
подчинение Святейшего Синода (как высшего церковного управления) императорской
власти, то все законы, касающиеся церковного управления, по заключению Суворова,
«суть законы государственные, а не церковные»[62].
В новых Основных законах от 23 апреля 1906 г. определялось: «Государь император
осуществляет   законодательную   власть   в   единении   с   Государственным   советом   и
Государственною думою» (ст. 7) и «Никакой новый закон не может последовать без
одобрения   Государственного   совета   и   Государственной   думы   и   восприять   силу   без
утверждения  государя   императора»   (ст.  86)[63].  Эти   новые  положения  не  могли  не
затронуть   и   Церковь.   Кроме   того,   в   Основных   законах   1906   г.   за   Государственной
думой   признавалось   право   законодательной   инициативы.   Исключение   составляли
только   главнейшие   законы.   Но   Государственная   дума   была   органом   народного
представительства   в   государстве,   подданные   которого   принадлежали   не   только   к
разным   христианским   конфессиям,   но   и   к   нехристианским   религиям.   Различные
законопроекты, которые обсуждались или были приняты в течение 1906–1917 гг. на
заседаниях четырех Государственных дум, прямо или косвенно касались и церковных
вопросов[64].   Принципиальное   значение,   однако,   имел   тот   факт,   что   статьи   63–65
Основных   законов   от   1906   г.   об   отношении   императорской   власти   к   Церкви   не
затронули прежних установлений на этот счет, несмотря на перемены в государственно
правовой   структуре   Российской   империи,   которая   с   23   апреля   1906   г.   являлась конституционно ограниченной монархией[65]. Впрочем, принимая во внимание статьи 7
и 86, эти установления можно было теперь толковать в ином смысле. Н. Н. Суворов
совершенно   игнорировал   это   обстоятельство.   В   новом   издании   своего   «Учебника
церковного   права»   (1913)   автор   остался   на   прежней   точке   зрения,   что   «верховная
самодержавная   власть   русского   императора   содержит   в   себе   и   государственную,   и
церковную власть»[66].
  Следовательно,
Еще дальше идет профессор П. С. Казанский. Содержание статьи 64 Основных законов
от 1906 г. (т. е. статьи 42 Свода законов от 1832 г.) он отождествляет с упоминавшимся
выше примечанием к этой последней, толкуя его в том смысле, что власть управления
Церковью принадлежит в полной мере императору и что «император — не посторонняя
православной   Церкви   государственная   власть,   но   именно   глава   Церкви».   Конечно,
Казанский понимает выражение «глава Церкви» не в том смысле, в каком «английские
короли   являются   главой   англиканской   Церкви»;   он   пишет   далее:   «По   наиболее
распространенному воззрению, государь император наследует в этом отношении власть
византийских   императоров»[67].
  Казанский   приписывает
императорской власти такой объем полномочий, что она оказывается владеющей не
только jura circa sacra [правами, затрагивающими Церковь (лат.)], но и jura in sacris
[правами   внутри   самой   Церкви   (лат.)].   Мнение   Казанского   находится   в   резком
противоречии с трактовками других специалистов по государственному праву. Н. И.
Палиенко комментирует статьи 64 и 65 в соответствии с общим смыслом российского
государственного права, как он его понимает. Последнее, по мнению Палиенко, всегда
делало различие между правительственной властью и законодательной властью, и это
различение находит себе подтверждение в статье 10. Палиенко заключает выводом, что
император   обладает   лишь   государственной   властью.   Если   границы   этой   власти   по
отношению   к   Церкви   и   не   обозначены,   то   из   статьи   64   тем   не   менее   следует,   что
император   не   вправе   изменять,   дополнять   или   отменять   догматы   веры.   Пределы   и
нормы   императорской   власти   в   отношении   Церкви   имеют   религиозноэтический
характер. Они требуют, как считает Палиенко, «автономности Церкви и свободы ее от
государственной опеки, вмешательства в сферу ее внутренней жизни». Коль скоро в
Основных законах не говорится о какойлибо особой церковной власти российского
императора,   то,   следовательно,   он   обладает   только   государственной   властью.   Свои
законодательные полномочия по Основным законам 1906 г. (ст. 7, 11, 86, 87, 107) и
согласно   Уставу   Государственной   думы   (ст.   31)   он   осуществляет   только   во
взаимодействии с Государственным советом и Государственной думой. Это значит, что
и государственное законодательство по отношению к Церкви возможно лишь с санкции
обоих   этих   учреждений[68].   С   такой   точкой   зрения   согласны   Б.   Е.   Нольде,   особо
подчеркивающий ясную формулировку статьи 7, и Н. И. Лазаревский[69].
В   этой   связи   надо   заметить,   что   de   facto   правительство   само   сделало   выводы   в
отношении церковных дел из нового законодательства. Святейший Синод представил на
рассмотрение   III   Государственной   думы   ряд   законопроектов,   часть   которых,   как,
например,   проект   закона   об   организации   приходских   общин,   относились   к   чисто
церковным   вопросам[70].   Вместе   с   тем   оберпрокурор   Святейшего   Синода   Б.   К.
Саблер, который сам же и вносил законопроекты, в своей речи в Государственной думе
5 и 12 марта 1912 г. пытался истолковать статью 65 в том смысле, что «Церковь наша
должна находиться совершенно вне политического гнета законодательных учреждений.
Она   должна   быть   совершенно   самобытна»   и   подчинена   только   самодержавию[71].
Влияние точки зрения Казанского здесь несомненно. Но специалисты по церковному
праву сходятся с историком государственного права Е. Н. Темниковским в том, что российским   Основным   законам   ничего   не   известно   о   какойлибо   чисто   церковной
власти. Темниковский считал, что император является носителем и органом высшей
власти   в   Русской   Православной   Церкви,   и   эта   власть   императора   выражается
непосредственно в законодательстве и в указах высшего управления... Указы высшего
управления являются также указами государственной власти. Нет ни одного церковного
закона, который не был бы одновременно законом государственным. Святейший Синод
есть   «подчиненный   императору,   вторичный   орган,   т.   е.   чисто   государственное
учреждение, как и другие учреждения светского управления. Хотя Русская Церковь и
сохраняет свою внутреннюю каноническую организацию и свой порядок, но с чисто
формальной,
  юридической   точки   зрения   она   представляет   собой   часть
государственного   управления,   ведомство.   В   Основных   законах   1906   г.,   правда,   нет
новых   формулировок   касательно   особого   положения   Церкви   и   ее   отношения   к
императорской   власти,   но   зато   изменился   сам   порядок   принятия   законов.   Этим
изменением,   по   Темниковскому,   обусловлены   перемены   и   в   законодательстве   по
церковным   делам,   ибо   оно   могло   теперь   осуществляться   лишь   с   одобрения   обоих
законодательных органов — Государственного совета и Государственной думы[72].
С этим мнением Темниковского солидарен историк церковного права П. В. Верховской:
если бы в 1906 г. или позже был созван Поместный Собор, то он не смог бы издавать
какихлибо законов для Русской Церкви, так как он не имел бы ни законодательных, ни
совещательных   полномочий.   Статья   86   может   быть   изменена   только   по   инициативе
верховной   власти,   т.   е.   самого   императора[73].   Однако   императорская   власть   эту
инициативу так и не проявила. Все оставалось постарому. Как и некогда в Московской
Руси, внести ясность в эти важные вопросы не стремились. В народном представлении
судьба Церкви попрежнему тесно связывалась с верой в то, что царь правит Божией
милостью и что его сердце находится в руце Божией,— верой, которая лишь в редких
случаях   оправдывалась   жизнью.   В   действительности   же   существовавшая   некогда
гармония   между   Церковью   и   государством   была   заменена   государственной
церковностью,   установленной   Петром   Великим   и   оформленной   позднейшим
законодательством.   Вот   что   пишет   по   этому   поводу   А.   В.   Карташов:   «Жестокая   и
стеснительная для церковной свободы система государственного давления на Церковь
смягчалась   лишь   личным   благочестием   монархов   и   правительственной   поддержкой
внешнего престижа, чести Церкви и епископата»[74].
Со стороны государства, т. е. императорской власти, Русской Православной Церкви
было   законодательно   предоставлено   привилегированное   по   сравнению   с   другими
христианскими   исповеданиями,   господствующее   положение.   Поддержание   внешне
главенствующей роли православной Церкви имело целью сохранить по политическим
соображениям религиозные основы взаимоотношений между Церковью и государством,
существовавшие в Московском государстве в качестве византийского наследия. Той же
цели   служили   закрепленная   в   законе   обязательная   принадлежность   государя   к
православной вере и ее наглядная демонстрация — церемония венчания на царство.
Наряду   с   государственнополитическими   последствиями,   из   всего   вышесказанного
проистекали также последствия для Церкви в ее отношении к императору как «царю»:
если   со   времени   издания   «Духовного   регламента»   государь   считал   управление
православной Церковью частью государственного управления, а Святейший Синод —
органом государственной администрации, то сам Святейший Синод хотя и признавал
такое   подчинение,   но   скорее   как   подчинение   лично   государю,   чем   как   подчинение
государству.   Святейший   Синод   рассматривал   личность   государя   в   соответствии   с
византийской традицией: император становился императором только милостью Божией, и именно из этой богоданности и проистекала его власть по отношению к Церкви. Это
убеждение,   не   всеми,   впрочем,   разделявшееся,   нельзя   считать   только   способом
оправдания   подчиненности   Церкви;   скорее   здесь   давало   о   себе   знать   стремление
удержать древнерусский взгляд на взаимоотношения между государством и Церковью.
И сохранение религиозномистического момента во внутреннем строе этих отношений
стало   важнейшей   предпосылкой   того,   что   православная   Церковь   смогла   в   период
государственной церковности сберечь чистоту своего вероучения.
Хотя государство и проявляло свою власть в церковной области, а Святейший Синод
как  представитель  Церкви  ей  подчинялся, но  границы  государственных  полномочий
здесь, как уже говорилось, не были ясно установлены de jure. Эта неясность оказалась
для Церкви в ее противостоянии с государством в одно и то же время и трагичной, и
спасительной. Империя не могла и не хотела отрываться от Церкви, Церковь же в ее
целокупности также не желала и не могла стремиться к отделению от государства.
Империя Петра Великого хотела поставить Церковь на службу государству и скорее
преобразовать   византийское   наследие,   чем   уничтожить   его.   Преемники   Петра
сохранили   это   подчиненное,   служебное   положение   Церкви,   но   отказались   от   идеи
надконфессионального   христианства   в   пользу   возобновления   тесной   связи
самодержавия с православной Церковью. Петр I, не без влияния Феофана Прокоповича,
не придавал особого значения древнерусским религиозномистическим воззрениям на
отношения   между   государством   и   Церковью;   однако,   несмотря   на   глубокую
секуляризацию   народной   и   государственной   жизни,   эти   воззрения   не   исчезли.   В
религиозном   сознании   русского   народа   они   одержали   победу   над   государством.
Народное   сознание   продолжало   настаивать   на   внутренней   связи   государя   с
православной   Церковью   и   постоянном   укреплении   этой   связи   в   силу   освященной
традиции.   Поэтомуто   и   приходилось   прибегать   к   византийскому   наследию,
приспосабливая   его   к   государственнополитическим   и   церковнополитическим
обстоятельствам.
§ 6. Святейший Синод: полномочия и организационные изменения в XVIII–XX вв.
а) После смерти Петра I органы управления Святейшего Синода со временем были
отчасти   ликвидированы,   отчасти   же   преобразованы.   Эти   изменения,   вызванные
административной   необходимостью,   были   в   то   же   время   следствием   перемен   в
отношениях между носителем высшей государственной власти и Святейшим Синодом,
но   прежде   всего   они   происходили   по   инициативе   оберпрокуроров,   которые
приобретали все бóльшее влияние.
После учреждения Верховного Тайного совета указом от 8 февраля 1726 г. Святейший
Синод был подчинен ему как высшему государственному органу[75]. 15 июля того же
года   Верховный   Тайный   совет   препроводил   Святейшему   Синоду   указ   Екатерины   I,
согласно   которому   вносились   изменения   в   его   главную   инстанцию   —   пленарное
Присутствие. Императрица повелела учредить в Святейшем Синоде два апартамента,
ибо он «отягощен» и духовные дела находятся в запущенном состоянии. «Мы, подражая
трудам его высокославной памяти государя императора, ко исполнению благого его
намерения повелели ныне разделить синодальное правление на два апартамента: первый
имеет   состоять   во   шести   персонах   архиереев...   Довольствоваться   тем   членам
определенным   жалованьем,   а   до   епархий   им   ничем   не   касаться,   дабы   от   того   в
надлежащем их управлении помешательства не было; и для того в епархии определить
викариев, которые во всем ответ дать и рапортовать должны, а именно, о духовных делах — в первом, а о земских и об экономии — во втором апартаментах. В другом
апартаменте быть суду и расправе, тако ж смотрению сборов и экономии и прочее тому
подобное, по примеру преждебывшего Патриарша разряду и других тогда бывших в
Патриаршем ведомстве приказов, и к тем делам определить повелели из светских шесть
персон»   (следует   перечень   имен).   Вследствие   этого   изменения   в   организации
Святейшего   Синода  епископы   —  члены  Синода  лишились   части   своих   полномочий.
Далее указ устанавливал подчинение Святейшего Синода Верховному Тайному совету:
«А о которых духовных делах решения учинить будет им не можно, о том повелеваем
доносить   нам   в   Верховном   Тайном   совете,   представляя   свои   мнения,   а   другому
апартаменту доносить о тех делах, которые подлежат духовному рассуждению в Синод,
а   о   светских   делах   Высокому   Сенату...   А   протопопам,   которые   в   Синоде
присутствовали,   быть   попрежнему   у   своих   соборов»[76].   Кроме   того,   14   июля
Святейший Синод был лишен званий «Правительствующего» и «Святейшего» и стал
именоваться   Духовным   Синодом[77].   26   сентября   того   же   года   последовал   указ,
который предписывал второй апартамент называть «Коллегией экономии синодального
правления»[78].   Членами   первого   апартамента   назначались:   Феофан   Прокопович,
архиепископ   Новгородский,   Георгий   Дашков,   архиепископ   Ростовский,   Феофилакт
Лопатинский,   архиепископ   Рязанский,   Иосиф,   архиепископ   Воронежский,   Афанасий
Кондоиди, архиепископ Вологодский, и Игнатий Смола, бывший епископ Суздальский,
который с 1721 г. жил на покое. Членами второго апартамента стали 5 лиц, среди них
—   прежний   оберпрокурор   А.   Баскаков,   на   место   которого   14   июля   1726   г.   был
назначен  капитан   Раевский[79].   Члены  первого   апартамента  были   равны  в  правах   и
обязанностях. После смерти Стефана Яворского в Синоде не стало президента, теперь
же   была   упразднена   и   должность   вицепрезидента.   Камерконтора   Синода,
существовавшая   с   1724   г.,   была   закрыта,   а   ее   полномочия   перешли   к   Коллегии
экономии.   В   результате   реформы   1726   г.   от   синодальной   структуры   петровского
времени мало что осталось.
При   вступлении   на   престол   императрицы   Анны   Иоанновны   Святейший   Синод
насчитывал только четырех членов: Иосиф скончался в конце 1726 г., Афанасий же был
отпущен в 1727 г. в свою епархию. 10 мая 1730 г. Синод получил указ императрицы, в
котором  повелевалось  пополнить  его  состав  шестью  духовными  лицами.  Святейший
Синод выдвинул 8 кандидатур, после чего 21 июля получили отставку все его члены и
было   учреждено   новое   Присутствие,   состоявшее   из   трех   епископов,   трех
архимандритов   и   двух   протоиереев.   Главным   лицом   в   этом   собрании   был   Феофан
Прокопович[80].
В последующие годы число членов Святейшего Синода постоянно колебалось: в 1738 г.
их было четверо, в 1740 г.— трое. При императрице Елизавете в Синоде состояли 5
епископов   и   3   архимандрита.   С   1740   г.   место   Феофана   занял   Новгородский
архиепископ   Амвросий   Юшкевич   (1740–1745).   Старания   Амвросия   и   Ростовского
митрополита   Арсения   Мацеевича   восстановить   должность   президента   Синода   не
увенчались успехом[81]. При Екатерине II Святейший Синод получал содержание на
трех епископов, двух архимандритов и одного протоиерея. В Московской синодальной
конторе должны были заседать один епископ, два архимандрита и один протоиерей. Но
и при Екатерине II, и при Павле I эти нормы редко соблюдались, так что число членов
Синода колебалось от трех до восьми (в 1796 г.)[82].
Штатное расписание нарушалось и в правление Александра I. Новые штаты от 9 июля
1819 г. были рассчитаны на семь человек: первоприсутствующего (митрополита Санкт Петербургского), двух епископов — членов Святейшего Синода, одного епископа в
ранге заседателя, еще двух заседателейархимандритов и одного протоиерея[83]. Еще
до этой реорганизации оберпрокурор князь А. Н. Голицын по именному указу от 12
июня 1805 г. призвал для работы в центральном ведомстве Святейшего Синода сроком
на 1–2 года епархиальных архиереев. С тех пор персональный состав Синода постоянно
менялся, а постоянным членом оставался только митрополит СанктПетербургский[84].
После 1819 г. постоянными членами Святейшего Синода стали ex officio [в силу своей
должности   (лат.)]   Московский   и   Киевский   митрополиты.   Заседателями   были   три
епархиальных   архиерея,   время   от   времени   сменявшихся.   Вопреки   утвержденным
штатам архимандриты в составе Синода не значились. При Николае I оберпрокурор
граф Н. А. Протасов следил за тем, чтобы состав Святейшего Синода менялся чаще, а
потому во второй половине столетия стало уже традицией, что заседатели назначались
на 2, в редких случаях — на 3 года.
Святейший Синод собирался для заседаний на летнюю и зимнюю сессии. В промежутках
между ними епископы разъезжались по своим епархиям. При оберпрокуроре К. П.
Победоносцеве заседателями Святейшего Синода могли быть епископы, находившиеся
на   покое.   Назначались   они   с   той   целью,   чтобы   нейтрализовать   оппозицию   других
архиереев диктатуре оберпрокурора. В 1842 г. два члена Святейшего Синода, которые
не могли примириться с командным стилем графа Протасова, удалились в свои епархии,
не утратив, однако, членства в Синоде. Это были Московский митрополит Филарет
Дроздов и Киевский митрополит Филарет Амфитеатров. Со времени Протасова и до
самого конца синодального периода в Святейший Синод назначались почти всегда те
епископы,
  Только   три   митрополита
(Петербургский, Московский и Киевский) были синодальными членами ex officio[85].
Император   Николай   I   в   1835   г.   назначил   членом   Святейшего   Синода   наследника
престола Александра. Назначение мирянина вызвало возражения со стороны архиереев,
в   первую   очередь   —   митрополита   Филарета   Дроздова,   поэтому   великий   князь
воздерживался от какоголибо участия в заседаниях[86].
  которые   устраивали   оберпрокурора.
Начиная с князя А. Н. Голицына, и особенно при графе Н. А. Протасове, оберпрокурор
приобрел решающий голос в Синоде. Постановления Синода издавались в форме указов
и   начинались   словами:   «По   указу   Его   Императорского   Величества   Святейший
Правительствующий   Синод   повелел...»   При   Протасове   канцелярия   оберпрокурора
начала оттеснять на задний план канцелярию синодальную. Именно в канцелярии обер
прокурора   составлялись   проекты   решений   и   подготавливались   документы   для
заседаний Святейшего Синода. Доклады на заседаниях делались одним из чиновников
оберпрокуратуры и составлялись в соответствии с желанием оберпрокурора. Таким
образом,   в   основе   всех   решений   Святейшего   Синода   лежали   дела   не   в   их
первоначальном виде и с полной документацией, а в форме, отредактированной обер
прокурором. Приведем высказывание священника М. Морошкина, исследовавшего весь
Синодальный архив об эпохе Николая I: «Описывая действия Святейшего Синода за
царствование столь продолжительное, весьма любопытно было бы означить подробно
степень участия и влияния каждого из членов этого главного духовного управления в
делах,   ему   предлежавших;   но   мы   тщетно   стали   бы   искать   матерьялов   к   тому   в
протоколах,   представляющих   всегда   одно   лишь   окончательное,   общее   заключение   с
умолчанием предшедших ему прений и общих суждений. К тому же в это царствование
разномыслие   в   Синоде   если   и   допускалось   по   необходимости   на   словах,   то   почти
никогда   не   являлось   в   письменных   его   актах.   Причиною   сему   был   главнейше   сам
император, весьма не жаловавший отдельных мнений со стороны членов Синода и, если такие   встречались,   объявлявший   за   них   через   оберпрокурора   свое   неудовольствие,
временами   довольно   резко»[87].   Все   сказанное   делает   вполне   понятной   следующую
запись в дневнике архиепископа Саввы Тихомирова: «Покойный владыка Филарет мне
сказывал, что когда он присутствовал (до 1842 г.) в Синоде, каждое воскресенье, после
вечерни, все члены Синода собирались к митрополиту Серафиму на вечерний чай, и в
это время занимались предварительным обсуждением более важных вопросов по делам
церковным,   прежде   нежели   они   окончательно   решались   в   официальном   заседании
Синода». Чтобы не возбуждать гнев императора, на этих предварительных совещаниях
подготавливалась   единодушная   резолюция,   которая   представлялась   затем   обер
прокурору на официальном заседании. В «Хронике» архиепископа Саввы Тихомирова
за 1883–1884 гг. есть много осторожно сформулированных критических замечаний по
поводу   системы   Победоносцева,   которую   автор   хорошо   изучил,   будучи   в   те   годы
заседателем   в   Святейшем   Синоде.   О   том,   как   происходили   заседания   Синода   при
Победоносцеве в 1886–1887 гг., много интересного можно узнать из писем Иркутского
архиепископа   Вениамина   Благонравова   (1837–1892),   а   также   из   дневников   и
«Биографических   материалов»   Херсонского   архиепископа   Никанора   Бровковича,
который был членом Синода в 1887–1890 гг.[88] Последний высказывался о заседаниях
Святейшего Синода весьма свободно и критически: «Распорядок сидения соблюдается
теперь   необычный.   Обычный   должен   бы   быть   таков:   посреди   залы   висит   портрет
царствующего   императора,   против   него,   во   главе   стола,   императорское   кресло;   по
бокам синодского стола стоят по четыре кресла; чины должны бы сидеть так: справа от
императорского   стула,   на   первом   кресле,   первенствующий   митрополит,   слева
старейший, за ним следующий и т. д. Перед столом стоит оберсекретарский пюпитр.
Но так как первенствующий старец теперь тяжел на ухо и лучше слышит правым, чем
левым, ухом, то он и садится поближе к докладывающим оберсекретарям. У пюпитра
всегда   стоит   докладывающий   оберсекретарь.   Прочие   оберсекретари,   дожидающие
очереди   доклада,   всегда   жмутся   к   стенке,   всегда   стоя.   Директор   синодальной
канцелярии, когда хочет, садится на одно из кресел, стоящих у стены. Оберпрокурор и
его   товарищи   садятся,   когда   хотят,   у   своего   оберпрокурорского   стола,   на   первом
кресле, стоящем во главе стола. Чиновники за оберпрокурорским столом при мне ни
разу не садились. Вообще же оберпрокурор, его товарищ, директор В. К. Саблер и
вицедиректор С. В. Керский часто переменяют места; подходят к оберсекретарскому
пюпитру, когда хотят разъяснить чтолибо, чаще к самому уху митрополита, причем
стараются   выкрикивать   каждое   отдельное   слово.   Этим   искусством,   как   и   многими
приятными искусствами, отличается особенно В. К. Саблер; он и не кричит, а както
мягко   внушает   слова   и   понятия,   начиная   всегда   ласкательным:   «Владыка...»
Обсуждение   происходит   так.   Когда   оберсекретарь   доложит   дело,   старец
первенствующий   почти   всегда   тут   же   и   изрекает   решение.   Решение   многих
обыкновенных   ходячих   дел  тем   и  оканчивается.  Иногда  же   вставляются   замечания,
чаще всего оберсекретарями, иногда вицедиректором, директором, товарищем обер
прокурора;   из   присутствующих   чаще   всего   преосвященным   экзархом   Павлом[89],
иногда преосвященным Германом[90], как уже давними, привычными членами; я же,
особенно   в   присутствии   митрополита,   больше   помалчиваю.   И   молчание   это   не
предосудительно,   а   даже   похвально,   так   как   рассуждения   еще   ни   разу   не   касались
догматических или же канонических моих воззрений; а дадут ли томуто дьячку медаль
или благословение с грамотою, мне какое дело. Да случается и так, что общее мнение
всех членов Синода остается втуне». Архиепископ Никанор писал своему викарию:
«Вся сила в Константине Петровиче (Победоносцеве.— И. С.) и В. К. Саблере»[91].
Весьма метко сердитое замечание Киевского митрополита Платона Городецкого (1882–
1891), часто выступавшего с протестами на заседаниях Святейшего Синода, которое он высказал   архиепископу   Никанору:   «У   нас   ведь   два   Синода:   Святейший   один,   а
Правительствующий другой»; подразумевались послушные архиереи, с одной стороны,
и оберпрокурор — с другой[92]. Еще в XVIII в. митрополит Платон Левшин называл
свои поездки в Синод «экзерцициями». Теперь, сто лет спустя, дела обстояли еще хуже.
Архиепископ Савва Тихомиров пишет в «Хронике» о том, что на заседаниях Синода
архиереи   слушали   подготовленные   оберпрокурором   доклады   и   затем   подписывали
протоколы  заседаний,— в этом заключалась  вся работа. Тот же  архиепископ Савва
сообщает, что таким образом поступили с очень важным Уставом духовных академий
1884   г.   На   предложенные   дополнения   и   поправки   попросту   не   обратили   внимания.
Оберпрокурор распорядился представить членам Синода текст, отредактированный по
своему   усмотрению,   и   они   подписали   документ,   даже   не   заглянув   в   него.   Той   же
системы   придерживался   и   преемник   Победоносцева   В.   К.   Саблер,   как   то   видно   из
воспоминаний   Волынского   архиепископа   Евлогия   Георгиевского   о   годах   членства   в
Святейшем Синоде (1908–1912)[93].
Компетенция   оберпрокурора   ограничивалась   административным   управлением   и   не
распространялась   на   сферу   вероисповедания   и   церковного   права.   За   исключением
отдельных   случаев   канонически   недопустимого   вмешательства   в   церковное
судопроизводство, это ограничение неукоснительно соблюдилась.
б)  О законодательной власти Святейшего Синода в манифесте Петра I от 21 января
1721 г. говорится следующее: «Однако ж делать сие должна Коллегия духовная не без
Нашего соизволения». Это установление было подтверждено в Своде законов 1832 и
1857   гг.   (том   1:   Основные   законы,   ст.   49).   Тем   самым   все   законодательные   акты
Святейшего Синода исходили от государственной власти — либо непосредственно как
указы   императора,   либо   как   указы   Святейшего   Синода,   изданные   «по   указу   Его
Императорского   Величества».   В   виде   указов,   уставов   или   законов   они   попадали   в
собрание законов империи. Так возникли Уставы духовных консисторий 1841 и 1883 гг.,
Уставы духовных учебных заведений 1809–1814, 1867–1869, 1884, 1910–1911 гг., закон
о   правах   белого   духовенства   и   духовенства   военного   флота,   закон   о   содержании
духовенства   и   т.   д.   Таким   образом,   Святейший   Синод   не   имел   законодательной
автономии. Его постановления утверждал император, после чего они превращались в
именные   повеления,   принятые   при   участии   Святейшего   Синода[94].   Зачастую   сама
разработка   будущих   постановлений   в   Святейшем   Синоде   инициировалась
государственной властью или же господствовавшим в придворных и правительственных
кругах   церковнополитическим   направлением,   проводником   которого   в   Синоде
выступал   оберпрокурор.   Во   многих   случаях   церковное   законодательство   являлось
следствием   не   церковных   нужд   и   интересов,   а   личных   представлений   об
общегосударственных   интересах   самого   государя   или   его   уполномоченного   в
Святейшем   Синоде,   т.   е.   оберпрокурора.   Так,   либеральные   тенденции   эпохи
Александра I повлияли на Уставы духовных учебных заведений 1808–1814 гг. Глубокий
след в церковном законодательстве своего времени оставили личные взгляды Николая I
и  его  оберпрокурора  графа  Н. А.  Протасова.  Уставы  духовных  учебных  заведений
1867–1869 гг. возникли под воздействием реформаторских настроений в обществе и
тенденций   государственной   политики   60х   гг.   В   соответствии   с   переменами   в   этой
политике   при   Александре   III   находился   реакционный   курс   К.   П.   Победоносцева,
который планомерно отбирал у Церкви права, представленные ей в предшествовавшее
царствование.   Многочисленные   законы,   касавшиеся   церковных   дел   (например,
положения   старообрядцев,   монахов   или   вообще   духовного   сословия),   издавались   в
рамках государственной внутренней политики, причем законодатель не считал нужным предварительно хотя бы советоваться со Святейшим Синодом[95].
23 апреля 1906 г. были приняты новые Основные законы, которые в статье 11 (тома 1)
содержали   следующее   положение:   «Государь   император   в   порядке   верховного
управления издает в соответствии с законами указы для устройства и приведения в
действие   различных   частей   государственного   управления,   а   равно   повеления,
необходимые для исполнения законов». Статьи 64 и 65 были буквальным повторением
статей 42 и 43 Свода законов в изданиях 1832 и 1857 гг., которые до тех пор очерчивали
полномочия   императора   в   церковном   законодательстве.   Таким   образом,   возникает
впечатление, что Основные законы 1906 г. лишь подтвердили прежний законодательный
порядок.   Однако   в   действительности   создание   Государственной   думы   полностью
изменило   структуру   законодательной   власти   в   государстве.   В   статье   86   читаем:
«Никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного совета и
Государственной   думы   и   вступить   в   силу   без   утверждения   государя   императора».
Согласно статье 87, правительство, если ему придется издать закон между сессиями
Государственного   совета   и   Государственной   думы,   обязано   представить   его   в
вышеназванные государственные органы в течение двух месяцев. Статья 107 гласит:
«Государственному   совету   и   Государственной   думе...   предоставляется   возбуждать
предложения   об   отмене   и   изменении   действующих   и   издании   новых   законов,   за
исключением   Основных   государственных   законов,   почин   пересмотра   которых
принадлежит единственно государю императору»[96].
Итак,   с   1906   г.   Государственный   совет   и   Государственная   дума   участвовали   и   в
законодательстве о Церкви. В результате Церковь оказалась в подчиненном положении
по отношению к учреждениям, в которых между прочими были представители не только
неправославных исповеданий, но и нехристианских религий. Практика показала, что в
Государственной   думе,   особенно   при   обсуждении   бюджетных   вопросов,   часто
проявлялась   неприкрытая   враждебность   по   отношению   к   Святейшему   Синоду   и   к
Церкви   вообще[97].   Профессор   церковного  права   П.   В.  Верховской   так  определяет
описанную выше новую правовую ситуацию: «Ст. 64 и 65 Основного закона изд. 1906 г.
дословно повторяют ст. 42 и 43 Основного закона изд. 1832 г. и следующих. В новом
издании они имеют и новый смысл, хотя текст их прежний. Это зависит от того, что по
новым   Основным   законам   в   законодательстве   участвуют   Государственная   дума   и
Государственный   совет   и   акты   законодательства   точно   отграничиваются   от   актов
управления, которое, каково бы оно ни было, отныне должно быть подзаконным (ст. 10
и 11). Следовательно, слова ст. 65 «В управлении церковном самодержавная власть
действует  посредством Святейшего  Правительствующего  Синода, ею учрежденного»
означают: в подзаконном управлении, или администрации (от которой не отделим, по
особым   причинам,   и   церковный   суд),   самодержавная   власть   действует   посредством
Святейшего Синода. Что же касается установления новых законов для Русской Церкви,
то   они   могут   последовать   не   иначе   как   с   одобрения   Государственного   совета   и
Государственной думы (ст. 86). Таким образом, в делах законодательных Святейший
Синод теперь не только попрежнему несамостоятелен, не только зависит от государя,
но зависит и от законодательных учреждений. Если же были уже попытки обойти их,
например, в проведении нового Устава духовных академий, то такие попытки должны
быть признаны противоречащими действующим Основным законам, т. е. главнейшему и
коренному источнику права для всей России и для всего, что в России. Очень важно,
что законодательной и даже законосовещательной власти на основании ст. 86 не может
иметь никакое «Предсоборное Присутствие», «Предсоборное Совещание» и даже самый
«Поместный Всероссийский Собор»[98]. «Чисто церковной власти, не производной по своему происхождению и самостоятельной по осуществлению русские Основные законы
не   знают...   Необходимо   просить   государя,   чтобы   он   принял   на   себя   инициативу
изменения Основных законов в том смысле, чтобы из общего положения ст. 86 было
сделано изъятие относительно особого порядка издания церковных законов, независимо
от   Государственного   совета   и   Государственной   думы»[99].   Автор   подразумевает,
очевидно, восстановление того положения, которое существовало до 1906 г., или же
учреждение особого законодательного органа Церкви, например Поместного Собора,
при уточнении компетенции высшей государственной власти по отношению к этому
органу. Поскольку император не проявил такого рода инициативы, Государственная
дума   занялась   разработкой   враждебных   Церкви   законопроектов,   например   о
старообрядцах и сектах, хотя они так и не состоялись как государственные законы.
Юридическим   основанием   для   административных   полномочий   Святейшего   Синода
служили манифест Петра I от 21 января 1721 г. и «Духовный регламент». В дальнейшем
появились законы, которые уточняли эти полномочия в отдельных пунктах, к примеру,
в отношении епархиального управления — Уставы духовных консисторий от 1841 и
1883 гг. Определенные административные акты требовали утверждения императора, к
таковым относились прежде всего назначения и смещения епархиальных архиереев и
викариев.   Обычно   Святейший   Синод   называл   трех   кандидатов,   а   назначение
происходило затем «по указу Его Императорского Величества», после чего епископ,
согласно   «Духовному   регламенту»,   приводился   к   присяге   в   Святейшем   Синоде.
Императорским указом производились также учреждение новых епархий, перемещения
архиереев, их увольнение на покой и повышения в сане. Порицания епископам исходили
обычно от Святейшего Синода, но Николай I часто считал нужным делать выговоры
лично[100].   Ревизии   епархий,   академий   и   семинарий   назначались   и   производились
Святейшим   Синодом.   Ревизии   епархий   поручались   епископам,   а   ревизии   учебных
заведений   выполняли   особые   ревизоры   Духовноучебного   правления   Святейшего
Синода. Позднее они проводились на основе Правил 1865 и 1911 гг.[101] Названные
уполномоченные были обязаны представлять годовые отчеты, с которыми, однако, не
слишком   считались   в   Святейшем   Синоде[102].   Следствием   отчетов,   ревизий,
представлений   губернаторов   и   пр.   были   помимо   порицаний   частые   перемещения
архиереев в другие епархии, что, коль скоро существовало деление епархий на степени,
считалось   административным   наказанием.   В   течение   всего   синодального   периода
такими   перемещениями   постоянно   нарушалось   каноническое   правило,   запрещающее
епископам перемену кафедр[103].
Назначение и смещение настоятелей и настоятельниц монастырей, а также назначение и
увольнение   членов   и   секретарей   духовных   консисторий   и   заведующих   учебными
заведениями,   лишение   сана   священников   и   монахов,   возведение   в   архимандриты,
игумены   и   протоиереи,   награждение   скуфьей,   камилавкой,   наперсным   крестом,
набедренником и митрой было прерогативой Святейшего Синода. Основывать и строить
новые монастыри можно было только с разрешения Синода; право воздвижения новых
церквей   и   часовен   или   поновления   старых   было   в   1726   г.   изъято   из   компетенции
епархиального начальства и передано на усмотрение Святейшего Синода. Лишь в 1858
г. этот порядок был несколько смягчен[104].
Право надзора Святейшего Синода за духовными учебными заведениями в 1808–1839
гг., т. е. в период существования Комиссии духовных училищ, было сильно ограничено.
Это   послужило   причиной   роспуска   комиссии   и   учреждения   графом   Протасовым
Духовноучебного   правления.   В   позднейшей   практике   решающую   роль   стала   играть канцелярия   оберпрокурора,   которая   производила,   например,   назначения   ректоров
академий и семинарий, тогда как Святейшему Синоду было предоставлено право лишь
обнародования   решений.   Замена   в   1867   г.   Духовноучебного   правления   Учебным
комитетом ничего не изменила в этом отношении[105].
Ведению   Синода   подлежали   следующие   области:   вера   и   нравственность,   борьба   с
расколом, еретическими учениями и сектантством, надзор за богослужебной практикой,
упорядочение   богослужения   и   составление   новых   служб,   почитание   мощей,
канонизация, издание богослужебных книг и цензура богословской литературы[106].
Святейший Синод управлял движимым и недвижимым церковным имуществом. Ему
подчинялись   монастыри,   а   также   зарубежные   миссии   и   церкви.   Вплоть   до
восстановления   Московской   епархии   и   до   учреждения   епархии   Петербургской
Святейший   Синод   управлял   в   1й   половине   XVIII   в.   Синодальной   областью   (через
Московскую   синодальную   контору)   и   Петербургской   Синодальной   епархией[107].   В
числе епархиальных учреждений, подчиненных Святейшему Синоду, в XVIII в. были
духовные управления, а в XIX в.— духовные консистории. При графе Протасове была
значительно расширена канцелярия оберпрокурора и увеличен ее состав. С тех пор и до
конца   синодального   периода   канцелярия   держала   бразды   правления   в   своих   руках,
определяя вплоть до деталей все действия Святейшего Синода.
Святейший Синод был, согласно «Духовному регламенту», высшей духовной судебной
инстанцией,   куда   могли   направляться   апелляции   из   епархий.   Здесь   решались   дела,
связанные с заключением и расторжением брака, анафематствованием и отлучением от
Церкви   или   возвращением   в   нее[108].   В   Синоде   разбирались   следующие   дела:   1)
подозрение   в   незаконности   брака;   2)   расторжение   брака   с   определением   виновной
стороны; 3) богохульство, ересь, раскол, колдовство; 4) проверка степени родства перед
заключением   брака;   5)   насильственные   браки   несовершеннолетних   по   настоянию
родителей;   6)   насильственные   браки   крепостных   по   требованию   помещиков;   7)
насильственный   постриг   в   монахи;   8)   невыполнение   христианских   обязанностей;   9)
нарушение церковного благочиния и приличий; 10) отпадение от православной веры и
возвращение   к   православию[109].   После   смерти   Петра   I   последовали   ограничения
юрисдикции   Синода.   Теперь   Святейший   Синод   мог   назначить   наказания   лишь   за
богохульство и нарушение супружеской верности. При императрице Анне Иоанновне
имели   место   многочисленные   случаи   вмешательства   государственной   власти   в
деятельность   духовного   суда,   который   бывал   вынужден   под   давлением   государства
ссылать в монастыри и лишать сана духовных лиц. В правление Елизаветы Петровны
светским   судом   проводились   процессы   против   хлыстов   в   Москве   и   выносились
соответствующие   приговоры.   Екатерина   II   лишила   Святейший   Синод   права
преследовать богохульство и колдовство[110]. Александр I передал дела по обвинению
в нарушении порядка и благочиния во время богослужения светским судам даже в тех
случаях, когда они касались духовных лиц; впрочем, Николай I вернул их в сферу
церковной юрисдикции (1841). Согласно Своду законов от 1832 г., церковные суды
обязаны были руководствоваться той частью Свода, где шла речь о правовом положении
духовенства и о преступлениях мирян против веры и нравственности (тома 9, 13–15).
Необходимостью привести практику духовных судов в соответствие с этими нормами
объяснялось, между прочим, и издание Устава духовных консисторий 1841 г.[111]
Судебная   реформа   Александра   II   1864   г.,   восторженно   встреченная   обществом,
поставила   на   повестку   дня   публичное   обсуждение   и   обновление   давно   устаревшего
духовного судопроизводства. Между тем лишь в 1870 г. при Святейшем Синоде был образован   совещательный   комитет   по   реформе   под   руководством   архиепископа
Макария Булгакова. В обществе внимательно следили за его деятельностью, которая
оживленно обсуждалась в прессе[112]. По инструкции Синода от комитета требовалась
наряду с учетом государственной судебной реформы 1864 г. известная независимость
от ее принципов, дабы сохранить канонические нормы. Доклад комитета последовал
только в 1873 г. В комитете с момента его основания имели место острые противоречия
между либеральным большинством во главе с председательствующим и консервативным
меньшинством,   сплотившимся   вокруг   профессора   церковного   права   Московской
Академии А. Ф. ЛавроваПлатонова, позднее архиепископа Литовского Алексия[113].
Последний   считал   неприемлемым   с   точки   зрения   церковного   права   перенесение
основного   принципа   судебной   реформы   1864   г.,   а   именно   —   четкого   разделения
судебной и исполнительной властей, в сферу духовного суда. Согласно церковному
праву, епископ издревле соединял в своем лице судебную и исполнительную власть в
епархии, и образование независимого духовного суда, казалось, действительно грозило
подорвать   канонические   устои   власти   архиереев.   С   другой   стороны,   произвол   и
пристрастность епископов и Синода в судебных делах приводили к таким вопиющим
злоупотреблениям, что взволнованная общественность настойчиво требовала создания
автономного   судопроизводства   в   полном   соответствии   с   гражданской   судебной
реформой. Оберпрокурор Синода граф Д. А. Толстой, стремясь ограничить произвол
епископов,   поручил   возглавить   комитет   архиепископу   Макарию,   который   уже   в
Комиссии   по   реформе   духовноучебных   заведений   в   1867–1869   гг.   проявил   себя
сторонником либеральных идей[114]. За время своей деятельности комитет обсудил не
менее   четырех   законопроектов.   В   окончательном   варианте   предлагалось   отделить
судебную власть от исполнительной: судьи духовного звания не имели права занимать
административные   должности.   Низшую   инстанцию   должны   были   составить
епархиальные суды, по нескольку в каждой епархии; в качестве судей в них выступали
священники, утверждавшиеся в этой должности епископом. В их компетенцию входили
следующие наказания: 1) замечание, 2) выговор без занесения в послужной список, 3)
денежный   штраф,   4)   ссылка   в   монастырь   на   срок   до   трех   месяцев,   5)   выговор   с
занесением в послужной список. Следующей инстанцией должен был стать духовно
окружной   суд,   единый   для   нескольких   епархий,   судьи   которого   избирались   бы   в
епархиях   и   утверждались   епископами.   Этот   суд   был   задуман   как   апелляционная
инстанция. Кроме того, он должен был выносить приговоры по более серьезным делам,
когда   обвинение   исходило   от   епископа.   Его   приговор   можно   было   обжаловать   в
Святейшем   Синоде.   Наивысшей   инстанцией   было   Судебное   отделение   Святейшего
Синода, судьями в котором выступали епископы и священники, назначавшиеся на эту
должность   императором   в   отношении   3:1.   К   компетенции   Судебного   отделения
относились: все дела по обвинениям епископов и протопресвитера военного флота, дела
против членов синодальных контор, судебные преступления членов духовноокружных
судов и апелляционные дела. Члены Святейшего Синода подлежали суду единственной
инстанции — совместной сессии Присутствия Синода и его Судебного отделения[115].
Предложение комитета о разделении властей могло быть согласовано с каноническими
правами   епископов   в   той   мере,   в   какой   члены   судов   первой   и   второй   инстанций
подлежали   утверждению   епископами,   которые,   таким   образом,   в   известном   смысле
делегировали   судьям   свои   права.   В   таком   случае   назначение   судей   Судебного
отделения   Святейшего   Синода   императором   следовало   бы   аналогичным   образом
рассматривать как действие summus episcopus [верховного епископа (лат.)], вследствие
чего, однако, роль государя в Церкви выступала в сомнительном виде.
Прежде чем закончилась работа над проектом, профессор А. Ф. Лавров опубликовал исследование под названием «Предполагаемая реформа церковного суда» (СПб., 1873,
том 1) и ряд статей в «Прибавлениях к Творениям святых отцов». Он подверг проект
комитета суровой критике, которая дала канонические аргументы в руки противников
реформы. В 1873 г. проект был препровожден для обсуждения епархиальным архиереям
и   консисториям[116].   Их   позиция   оказалась   отрицательной,   особенно   резкими   были
отзывы   Волынского   архиепископа   Агафангела   Соловьева   и   Донского   архиепископа
Платона Городецкого, некоторые незначительные уступки проекту был готов сделать
Московский   митрополит   Вениамин.   В   пользу   проекта   высказался   лишь   Псковский
епископ Павел Доброхотов, за что архиепископом Агафангелом был назван «Иудой
предателем»[117]. В результате столь единодушного неприятия епископатом судебная
реформа   не   состоялась   и   проект   ее   был   погребен   в   синодальных   архивах.   Только
Предсоборное Присутствие возобновило в 1906 г. дискуссию о судебной реформе в
Церкви.
в)  Реформа   Петра   I   и   государственное   законодательство   XVIII–XX   вв.   изменили
юридическую основу административной и судебной деятельности Русской Церкви[118].
Эта основа имела две составляющие: 1) источники права, общие для всей православной
Церкви; 2) русские источники права, проистекавшие из государственного и церковного
законодательства.   Последние   развивались   вследствие   роста   Русской   Церкви   и
изменений в конфессиональном составе народонаселения империи, а также вследствие
необходимости   более   четкой   по   сравнению   с   Московской   Русью   формулировки
правовых норм.
Кроме   Кормчей   книги,   этого   единственного   источника   канонического   права,   в
Московском   государстве   имелось   несколько   государственных   законов,   частью
разъяснявших,   частью   дополнявших   церковное   право,   но   не   противоречивших   его
нормам[119].   Со   времени   Петра   I   государственное   законодательство   все   более
секуляризируется. Вместе с тем оно распространяется и на духовенство как сословие
(духовное звание) и как часть населения, а также на органы церковного управления,
деятельность которых приходилось приводить в соответствие с правовыми нормами,
обязательными   для   всех   граждан.   Поэтому   невозможно   рассматривать   зависимость
церковных   источников   права   от   государственного   законодательства   только   как
следствие  послепетровской   государственной   церковности,  нельзя  не  видеть,   что  эта
зависимость   проистекала   из   общего   внутреннего   развития   русского   народа   в   этот
период.
К правовым источникам, общим для всей православной Церкви, относились: 1) книги
Ветхого и Нового Заветов, за исключением не входящих в канон книг Товита, Юдифи,
Премудрости Соломона, Иисуса, сына Сирахова, 2й и 3й книг Ездры и трех книг
Маккавейских. Святейший Синод очень часто ссылался на Священное Писание в своих
указах, распоряжениях и судебных решениях (прежде всего по бракоразводным делам),
а   также   в   своих   посланиях   к   верующим[120].   Далее:   2)   священное   предание,
содержащееся   в   древнехристианских   исповеданиях   веры,   апостольских   правилах,
постановлениях Вселенских и Поместных Соборов, актах мучеников и творениях отцов
Церкви[121],   а   также   3)   государственные   и   церковные   законы   византийских
императоров в той мере, в какой они были включены в греческий и славянский тексты
Номоканона и Кормчей книги[122]. В 40х гг. XVIII в. Святейший Синод предпринял
исправление весьма испорченного текста Кормчей книги, но, ввиду того что эта работа
не была закончена, издания Кормчей 1785 и 1804 гг. содержали все еще старый текст. В
1836  г.  работа   была   продолжена   особой  синодальной   комиссией,   которая   в  1839  г. выпустила в свет «Книгу правил святых апостолов, святых Вселенских и Поместных
Соборов и святых отец» (2е издание — 1862 г.) с исправленным текстом. В этой книге
нет византийских законов, имеющихся в Кормчей книге и Номоканоне. Поскольку к
этим последним приходилось прибегать в практике церковного управления, потому и
после   1839   г.   многие   решения   Святейшего   Синода   и   консисторий   основывались   на
Кормчей книге[123]. Наконец, надо сказать и о 4) церковном Уставе, Служебнике и
Требнике, которые содержат среди прочего дисциплинарные предписания для монахов
и клира. В Большом Требнике приведены также правила исповеди, которыми часто
пользовались в консисториях при вынесении решений[124].
Особые   источники   права   Русской   Церкви   делились   на   две   категории:   1)   законы,
изданные Церковью, а также государством для Церкви; 2) общегосударственные законы
для   всего   населения   империи,   к   которому   принадлежало   и   духовенство,   а   также
общеадминистративные законы, распространявшиеся и на церковное управление.
Законы первой категории:
a)  «Духовный   регламент»   от   1721   г.   В   первой   его   части   приводится   обоснование
создания  Святейшего Синода;  во второй перечислены  лица  и дела, подлежащие  его
компетенции,   и   определен   порядок   делопроизводства;   в   третьей   части   речь   идет   о
составе   Синода,   его   правах   и   обязанностях.   «Прибавленение»   от   1722   г.   содержит
правила   для   клира   и   монахов.   К   концу   столетия   «Духовный   регламент»   был   уже
большой редкостью и стал практически недоступен для духовенства, но Святейший
Синод   находил,   очевидно,   такое   положение   весьма   выгодным,   так   как   в   1803   г.
отклонил   предложение   оберпрокурора   о   новом   издании.   Для   переиздания
потребовался   указ   императора,   в   соответствии   с   которым   «Духовный   регламент»
неоднократно переиздавался в XIX в.
b) Устав духовных консисторий от 1841 г. Этот Устав был с некоторыми изменениями
переиздан в 1883 г. и служил правовой основой епархиального управления. Поводом к
разработке Устава послужило издание Свода законов 1832 г., в котором действующие
указы и синодальные распоряжения были разбросаны без всякой системы, что весьма
затрудняло их общий обзор. Дополнения и разъяснения Святейшего Синода, вошедшие
в два последних издания — 1900 и 1911 гг., касались главным образом бракоразводных
дел. Четыре части Устава содержат: 1) общие положения о консисториях и их задачах;
2) полномочия и порядок деятельности епархиального управления; 3) определения о
епархиальных судах и их производстве; 4) состав консисторий и их делопроизводство.
g) Уставы, инструкции и положения по отдельным областям церковного управления: 1)
уставы духовных учебных заведений от 1808–1814, 1867–1869, 1884, 1910–1911 гг.; 2)
инструкция церковным старостам от 1808 г.; 3) инструкция настоятелям мужских и
женских   монастырей   от   1828   г.;   4)   инструкция   настоятелям   ставропигиальных
монастырей от 1903 г.; 5) положения о приходских попечительствах при православных
церквах   от   1864   г.;   6)   положение   о   церковных   общинах   от   1885   г.;   7)   инструкция
настоятелям   приходских   церквей   от   1901   г.;   наконец,   положения   об   отдельных
ведомствах Синода и канцелярии оберпрокурора и т. д.[126]
До утверждения Устава духовных консисторий большое значение имела выпущенная в
1776   г.   «Книга   о   должностях   пресвитеров   церковных»,   служившая   руководством   и
учебником   для   семинарий.   Имя   ее   автора,   Смоленского   епископа   Парфения
Сопковского, указано не было. Будучи учебным пособием, книга содержала в то же время и практические указания по различным вопросам права[127].
В   1868   г.   при   Святейшем   Синоде   была   основана   Архивная   комиссия,   положившая
начало   изданию   «Полного   собрания   постановлений   и   распоряжений   по   ведомству
православного   исповедания   Российской   империи»   и   «Описания   документов   и   дел,
хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода». Сперва издание шло в
строго   хронологическом   порядке,   а   затем   —   отдельными   собраниями   по   периодам
правления   государей.   Несмотря   на   то   что   комиссия   работала   медленно,   все   же   с
течением времени было опубликовано большое число хронологически упорядоченных
ценных материалов по истории Русской Церкви XVIII–XIX вв. (см.: Введение, раздел
Б).
Законы второй категории:
В качестве источников церковного права служили следующие государственные законы:
1)   императорские   указы,   адресованные   Святейшему   Синоду   или   касавшиеся
общегосударственного   управления,   которое   включало   и   Церковь;   2)   Свод   законов
Российской   империи   в   изданиях   1832,   1857,   1876   и   1906   гг.   с   постановлениями   и
решениями Государственного совета и разъяснениями Сената, служившими в качестве
комментариев.   Последние   были   опубликованы   в   Полном   собрании   постановлений   и
распоряжений   (см.:  Введение,   раздел  Б).  Почти   в  каждом   томе   Свода  законов  есть
постановления,   касающиеся   духовенства   или   церковного   управления.   В   томе   1
находятся основные законы; в 3 томе — постановления о пенсиях и награждениях по
духовному ведомству; том 4 содержит положения о церковном имуществе и городских
налогах; том 8 — о лесном хозяйстве; 9 — о сословиях, т. е. тем самым и о духовном
сословии, включавшем белое духовенство и монашествующих; том 10 — о брачном
праве; том 12 — о строительстве; том 13 — об общественном призрении, епархиальных
попечительствах,   кладбищах,   неимущих   и   т.   д.;   том   15   устанавливает   наказания   за
преступления против  веры и  Церкви, том 14 регулирует судопроизводство по этим
делам   и   содержит   определения   по   гражданскому   праву   церковных   учреждений.   В
неофициальных   руководствах   соответствующие   материалы   были   сгруппированы   по
отдельным   темам   и   вопросам.   С   середины   столетия   такие   руководства   получили
широкое   распространение   как   среди   духовенства,   которое   во   многих   отношениях
только благодаря им и получало доступ к текстам законов, так и среди церковных
властей, например, в консисториях[128].
Наряду   с   кодифицированным   правом   в   течение   синодального   периода   сохраняло
чрезвычайно важное значение обычное право, в котором концентрированно выражались
народные   обычаи   и   традиции,   часто   очень   древние.   Так,   например,   в   огромном
государстве   наблюдались   местные   особенности   в   практике   богослужения.   Местные
различия в традиционной плате за требы нередко играли решающую роль в вопросе об
обеспечении   клира.   Обыкновение   сохранять   должности   умерших   клириков   за   их
родственниками   укоренилось   так   прочно,   что   в  известном   смысле   приобрело   черты
обычного права. Обычай поставлять в епископы непременно только монашествующих
или требование к будущему священнику жениться до своего посвящения в сан (т. е.
отрицание целибата для белого духовенства) имеют столь древнее происхождение, что
до сих пор лишь очень немногие, будь то духовные лица или миряне, знают о том, что
здесь речь идет именно об обычае, а отнюдь не о норме канонического права, хотя в 60
х   гг.   XIX   в.   эти   вопросы   были   предметом   оживленной   общественной   дискуссии.
Почтительное отношение верующих к древним обычаям разделялось иерархией и даже
поощрялось Святейшим Синодом. Отсутствие исследований по этой обширной теме создает заметный пробел в истории Русской Церкви[129].
г)  В начале  XVIII в. Святейший Синод  имел  в своем  распоряжении многие органы
управления, которые в течение столетия претерпели ряд сокращений, чтобы затем, в
XIX в., вновь увеличиться вместе с ростом Церкви и возникновением перед нею новых
задач[130]. Прежде всего следует назвать синодальную канцелярию, возникшую в 1721
г. вместе с самим Синодом и организованную по образцу канцелярии Сената. Вначале
она состояла из оберсекретаря, двух секретарей, нескольких канцелярских чиновников
и   служебного   персонала   из   солдат.   Весьма   недолго   существовала   также   должность
агента, служившего посредником между Синодом и государственными учреждениями.
Начиная с оберпрокурорства графа Н. А. Протасова, синодальная канцелярия стала
исполнительным органом оберпрокурора. Начальник канцелярии был всегда личным
доверенным   лицом   оберпрокурора,   который   подготавливал   решения   Синода.   Даже
епархиальные архиереи должны были считаться с начальником канцелярии и находили
нужным осведомляться о его мнениях на тот или иной счет[131].
В 1721–1726 гг. при Синоде состояла Контора школ и типографий, в 1722–1726 гг.—
Контора   судных   дел.   Кроме   того,   в   1722–1727   гг.   Синод   располагал   Конторой
инквизиторских дел, от которой работали по одному протоинквизитору в Петербурге и
Москве,   а   также   провинциалинквизиторы   и   подчиненные   им   инквизиторы.   Это
учреждение было органом надзора за деятельностью епархиальных ведомств[132]. Для
сбора подушной подати со старообрядцев и для наблюдения за ними в 1722 г. была
учреждена Контора раскольнических дел. После того как в 1726 г. налоговые вопросы
перешли в ведение Сената, для борьбы с расколом в Синоде была организована Особая
раскольническая   контора[133].   Руководство   конторой   осуществлял   тот   или   иной
синодальный советник, т. е. член Святейшего Синода, которому был придан асессор. Со
времен   патриаршества   в   Москве   имелась   Контора   изуграфов   для   надзора   за
иконописанием, она в 1700–1707 и 1710–1722 гг. была подчинена Оружейной палате, в
1707–1710 гг.— местоблюстителю патриаршего престола, а с 1722 г.— Святейшему
Синоду[134].
Святейший Синод тотчас после своего основания взял на себя управление Московской
Патриаршей   областью   (под   названием   Синодальной   области)   и   Петербургской
Синодальной епархией, в которую входили новоприобретенные земли вокруг столицы.
Обеими епархиями Святейший Синод управлял вплоть до 1742 г. В Москве Синод
принял от местоблюстителя в свое ведение патриаршие приказы и в последующие годы
произвел в управлении епархией многочисленные перестановки и переименования[135].
В 1724 г. Монастырский приказ, восстановленный в 1701 г., был преобразован в Камер
контору Синода, которой было поручено управление церковными землями. В 1726 г.
Камерконтору   упразднили,   а   ее   функции   перешли   к   Коллегии   экономии,
просуществовавшей   до   1738   г.,   после   чего   управление   церковными   землями   было
передано Сенату. В период 1744–1757 гг. приходные суммы находились в распоряжении
Святейшего   Синода.   С   выходом   указов   от   21   ноября   1762   и   26   февраля   1764   г.
секуляризация церковных вотчин стала свершившимся фактом[136].
В 1814 г. в Тифлисе была учреждена ГрузиноИмеретинская синодальная контора по
управлению   тамошним   экзархатом,   организация   которой   копировала   Московскую
контору. В ее обязанности входили: управление церковным имуществом, выдвижение
кандидатов   на   вакантные   кафедры,   брачные   дела   и   духовные   суды.   При   Николае   I
штаты этой конторы были расширены[137]. С   1836   г.   при   Синоде   образовался   Хозяйственный   комитет,   который   с   1839   г.
именовался Хозяйственным управлением и заведовал финансовыми делами Святейшего
Синода. Кроме того, с 1833 г. существовал орган контроля за доходами и расходами,
который с 1867 г. стал называться Контролем при Святейшем Синоде[138].
Комиссия духовных училищ, просуществовавшая с 1808 по 1839 г., 1 марта 1839 г. была
переименована в Духовноучебное правление, которое находилось под надзором обер
прокурора. С 1867 г. функции этого учреждения принял на себя Учебный комитет при
Святейшем Синоде, возглавлявшийся духовным лицом и имевший в своем штате также
представителей   духовенства[139].   При   Александре   III   был   образован   Духовно
училищный   совет   под   председательством   епископа,   ведению   совета   подлежали
церковноприходские   школы.   В   него   входила   Издательская   комиссия   (позднее
Издательский совет), ведавшая выпуском учебников и журналов для духовных училищ
(в 1908 г.— на сумму 900 000 руб.)[140]. С конца XVIII в. при Святейшем Синоде
действовал   Цензурный   комитет,   компетенция   и   служебные   инструкции   которого
менялись. Кроме того, при Синоде с самого момента его основания время от времени
организовывались комиссии по особым случаям, которые после выполнения своих задач
ликвидировались[141].
Наконец, здесь следует указать и на уже упоминавшуюся выше, основанную в 1865 г.
Комиссию по описанию архива Святейшего Синода с ее двумя собраниями документов,
которые начали выходить в свет с 1868 и 1869 гг. соответственно. Работа комиссии
пошла   быстрее   с   1896   г.,   когда   к   ней   за   особую   плату   стали   привлекаться
квалифицированные научные силы. К тому времени накопилось уже почти безбрежное
количество   материалов,   особенно   для   отдельных   собраний,   упорядоченных   по
правлениям государей[142].
д)  Святейший Синод уже при Петре I содержался за счет государственного бюджета,
что положило начало финансовой зависимости Церкви от государства, которой не знала
Московская   Русь.   К   1764   г.   эта   зависимость   вылилась   в   секуляризацию   церковных
земель   —   логическое   следствие   петровской   церковной   реформы.   Секуляризация
неизбежно   влекла   за   собой   перевод   на   государственное   финансирование   всех   тех
административных органов и учреждений, которые ранее содержались за счет доходов
от   церковных   земель.   Ни   государство,   ни   церковная   иерархия   не   обнаруживали
заинтересованности   в   сохранении   финансовой   самостоятельности   Церкви.   Такая
самостоятельность была бы возможна лишь на основе самообложения церковных общин,
к   чему   они   были   совершенно   не   подготовлены.   Традиционный,   вековой   порядок
гарантировал содержание Церкви и клира за счет церковных вотчин, и поэтому для
возникновения финансовой самостоятельности не было ни организационных условий в
виде общинного самоуправления, ни психологических предпосылок[143].
После   смерти   патриарха   Адриана   и   восстановления   Монастырского   приказа
местоблюститель   Стефан   Яворский   вместе   с   Монастырским   приказом   мог
финансировать   высшее   церковное   управление   традиционным   для   XVII   в.   порядком,
согласно которому государство не вмешивалось в имущественные дела Церкви, хотя
иногда и сокращало отдельные статьи расходов. При учреждении Духовной коллегии, в
дальнейшем Святейшего Синода, Петр I издал указ от 18 января 1721 г., поручавший
Сенату позаботиться о содержании Святейшего Синода. Однако сообщение о величине
окладов Святейший Синод получил лишь 21 сентября, а к концу года — о назначении
бюджета его канцелярии. Этот принципиально новый важный порядок был подтвержден
императором   в   указе   от   5   января   1724   г.,   где   говорилось,   что   оклады   для   членов Святейшего   Синода   и   его   служащих   подлежали   выплате   из   государственной   казны.
Окончательный, весьма щедрый, бюджет Святейшего Синода был сформирован только
после секуляризации указом от 26 февраля 1764 г. на общую сумму в 25 082 руб.,
которая еще в царствование Екатерины II была снова увеличена[144].
Штаты 1764 г. охватывали все 26 епархиальных управлений империи и первоначально
предполагали выплаты из казенных сумм в размере 150 586 руб. 65 коп. Справедливости
ради следует сказать, что реформа церковной собственности 1764 г. отнюдь не была в
ущерб епархиальным властям[145]. Гораздо более неблагоприятным во многих случаях
оказался   переход   на   бюджетное   финансирование   для   штатных   монастырей   с   их
разделением   на   три   класса   (обе   лавры   имели   особый   бюджет)   и   разверсткой
персональных окладов монашествующих в соответствии с их рангом; в целом казенные
расходы составили 197 680 руб. (позже 207 750 руб.). Секуляризация малороссийских
монастырей   в   1786   г.   привела   к   увеличению   этой   суммы.   Кроме   того,   в   1765   г.   в
бюджетную   смету   были   включены   расходы   в   размере   более   чем   16   000   руб.   на
содержание 27 соборов и небольшого количества приходских церквей, конфискованные
земельные   владения   которых   были   невелики.   Огромное   большинство   белого
духовенства осталось за штатами[146].
Смета   1764   г.   положила   начало   постоянной   церковной   позиции   в   государственном
бюджете, которая в XIX и XX вв. проходила под названием «Ведомство православного
исповедания».   В   XVIII   в.   был   введен   ряд   дополнительных   расходных   статей:   на
содержание церквей за границей, полковых священников и др. В 1799 г. церковный
бюджет составлял 1 400 000 руб.[147] В связи с реформой духовных училищ в 1808–
1814   гг.   они   были   переведены   на   государственное   финансирование,   что   привело   к
увеличению бюджета, который продолжал расти и далее вследствие открытия новых
епархий, выделения казенных окладов приходскому духовенству и пр. (в 1867 г.— 6 683
900   руб.).   Впрочем,   это   увеличение   происходило   пропорционально   росту   всего
государственного бюджета, и расходы на Церковь никогда (за редкими отклонениями на
доли процента) не выходили за пределы полутора процентов[148] (см. таблицу 3). Вот
как   менялись   расходы   по   двум   главнейшим   статьям   —   на   учебные   заведения   и
духовенство[149]:
Духовные
училища

Городское
сельское
духовенство
и
Общий бюджет
187
0
188
5
189
7
190
1
1 239 225
5 365 678
8 663 315
1 645 683
6 334 921
7 263 091
9 193 574
10 598 716
19 805 687
12 996 676
10 945 019
27 954 151 С начала ХХ в. увеличился бюджет церковноприходских школ, входивший составной
частью в приведенные выше данные на 1897 и 1901 гг.:
Духовные училища
Церковноприходские
школы
Духовенство
Общий бюджет
Синода
1913
1916
1910
3 303 383 3 299 404 8 818 922
13   121
728
14   467
744
35   761
012
20   223
219
15   395
784
44   419
959
54

000[150]
31 414 074
14 780 308
000
По сравнению  с другими позициями  рост административных  расходов относительно
невелик, например, в центральном управлении Святейшего Синода — с 206 409 руб. в
1870 г. до 379 795 руб. в 1916 г.
Кроме  бюджетных  сумм  из  государственной  казны  Святейший  Синод имел  в  своем
распоряжении еще поступления от своего собственного имущества, доходы от епархий
и от дарений. Сюда относились следующие позиции: 1) типографское имущество; 2)
капитал   для   духовенства   западных   епархий;   3)   выручка   от   продажи   свечей;   4)
добровольные пожертвования и прочие сборы; 5) капитал для церквей, находящихся за
границей,   и   для   зарубежных   миссий;   6)   капитал   для   Палестинского   общества;   7)
капитал от сборов на Гроб Господень в Иерусалиме; 8) капитал на строительство и
ремонт   храмов;   9)   капитал   на   миссионерскую   деятельность;   10)   доходы   с
имущества[151]. Наряду с этим с 1809 г. в распоряжении Духовноучебного комитета
имелся капитал для духовных училищ, к которому до начала 60х гг. причислялась
также выручка от продажи свечей[152].
Типографский капитал складывался из доходов синодальных типографий в Москве и
Петербурге. Московская типография начала приносить прибыль только с 1777 г., после
того как повысились тиражи и часть книг, ранее распространявшихся бесплатно, стала
поступать в продажу. В результате капитал вырос с 3000 руб. в 1825 г. до 443 870 — в
1850   г.   С   80х   гг.,   когда   тиражи   учебников   для   церковноприходских   школ   стали
исчисляться сотнями тысяч, он начал расти еще быстрее[153].
Капитал   для   духовенства   западных   губерний,   которые   в   конце   XVIII   в.   были
присоединены к России, складывался из казенных выплат, которые преследовали цель
улучшить положение православного духовенства тамошних епархий до уровня римско
католического. Сюда же относились доходы со сборов на строительство храмов на этих
территориях и т. п.
Прибыль   от   продажи   церковных   свечей   с   давних   пор   имела   большое   значение   для
Церкви.   Свечные   производство   и   торговля   были   строго   регламентированы   сначала
Петром I, а позднее — Александром I (1808); Святейший Синод ведал изготовлением
свечей в монастырях и утилизацией свечных огарков. Прибыли увеличились с 905 780 руб. в 1855 г. до 13 млн в 1905 г. и 20 млн в 1914 г.[154]
Доходы от церковных сборов шли, как правило, на нужды самих храмов, т. е. на ремонт,
обновление облачений, покупку ладана и т. д. Деньги из церковных кружек при входах в
храмы имели целевое назначение и препровождались в Святейший Синод с указанием на
это назначение: например, на Палестинское общество, на вдов и сирот, на сооружение
новых храмов и пр.[155] Епархии, так же как и Святейший Синод, извлекали доход от
сдачи в аренду зданий, мельниц, рыбных ловель, земельных участков и др. В 1898 г.
такого рода епархиальные доходы составили свыше 13 млн руб., тогда как Святейший
Синод получил доход в размере 3 млн руб.[156]
Общий бюджет Святейшего Синода в 1907 г. выглядел следующим образом:
Выплаты из государственнной казны
Добровольные   сборы   и   церковные
кружки
Церковные свечи (чистый доход)
Доходы с аренды
Пожертвования в пользу церкви
Проценты с церковного капитала
Разное
Итого
29 300 213
5 734 386
13 520 979
2 976 223
6 675 944
1 992 018
3 325 885
63

455 648[157]
Едва ли возможно определить те огромные суммы, которые в форме пожертвований,
дарений   или   вкладов   поступали   отдельным   церквам,
  монастырям   или
благотворительным заведениям. Речь шла о миллионах рублей ежегодно. Переданное
церквам имущество вкладывалось в Государственный банк и в 1907 г. составляло 46 008
275   руб.   Проценты   с   него   шли   на   повышение   окладов   духовенства.   Состояния
монастырей,   складывавшиеся   из   пожертвований,   насчитывали   зачастую   миллионы
рублей. В отчете оберпрокурора за 1907 г. в качестве годового дохода церквей от
пожертвований названа сумма в 4 288 000 руб. Из них 3 361 571 руб. предназначались на
строительство   церквей   или   их   обустройство   и   украшение,   628   652   руб.—   на
церковноприходские школы и церковные благотворительные заведения и 297 882 руб.—
на содержание духовенства. Такое распределение весьма характерно: оно показывает
исключительную щедрость русских людей на богослужебные цели и их сдержанность по
отношению к социальноблаготворительной деятельности Церкви. Не следует, однако,
забывать,   что   частная   благотворительность   была   чрезвычайно   развита.   Кроме   того,
многочисленные нищие на папертях храмов были почти что церковным институтом.
Щедрое   подаяние   нищим   привычно   сопутствовало   всякому   посещению   церкви   и
рассматривалось как исполнение христианского долга, не содержащее в себе ничего
унизительного для принимающего милостыню: оба, и подающий и берущий, делали это
«Христа ради»[158].
К сожалению, расходование огромных средств, имевшихся в распоряжении Святейшего
Синода, а также многих подведомственных ему монастырей и церквей, не было строго
целенаправленным. Отсутствовало разумное общее планирование, которое помогало бы
избегать   излишнего   накопления   капиталов   на   банковских   счетах   и   целесообразно
расходовать их на церковные нужды[159].
§ 7. Оберпрокуратура Священного Синода
а)  Святейший   Синод   как   высшая   инстанция   управления   Русской   Православной
Церковью со временем попадал во все большую зависимость от государства, что не в
последнюю   очередь   объяснялось   постепенным   усилением   власти   оберпрокурора.   В
развитии института  оберпрокуратуры выделяются  две  фазы. Первая  — со времени
основания до 1803 г., в это время власть оберпрокурора не имела решающего значения
в   деятельности   Святейшего   Синода,   который   находился   еще   в   непосредственных
отношениях с самим государем. Вторая фаза, начавшаяся в 1817 г., продолжалась до
конца   синодального   периода,   в   этот   период   непосредственные   отношения   между
государем и Святейшим Синодом почти полностью прекратились и оберпрокурор стал
в   качестве   полномочного   и   всемогущего   министра   единоличным   представителем
Святейшего Синода перед правительством, представителем учреждения под названием
«Ведомство православного исповедания». 1803–1817 гг.— это переходное время, когда под началом князя А. Н. Голицына создавались условия и предпосылки для наступления
второй фазы.
Причину указанных перемен следует искать не в том, что изменились взгляды государя
на   свои   обязанности   и   права   по   отношению   к   православной   Церкви,   а   в   процессе
разграничения   полномочий   отдельных   административных   ведомств,   происходившем
после создания министерств при Александре I. Этот процесс наметился при Екатерине
II   и   был   полностью   завершен   в   царствование   Николая   I,   когда   вполне   сложились
кодексы   законов,   как   общие   для   всех   ведомств,   так   и   регулировавшие
внутриведомственные   отношения.   Был   образован   новый   централизованный   аппарат
управления, охвативший и Церковь. Полицейское государство с его бюрократической
администрацией,   обязанное   своим   возникновением   реформам   Петра   I,   приобрело
окончательные формы при Николае I. Во время его царствования произошла полная
бюрократизация  всего аппарата  управления, не миновавшая  и Церковь, что с точки
зрения   императора   было   не   только   естественно,   но   и   необходимо.   Оберпрокурор
Святейшего   Синода,   бывший   для   Петра   «оком»   государевым,   превратился   в
полномочного министра по делам церковного управления, сохранив эти функции вплоть
до конца синодального периода[160].
Сначала мы хотим коснуться чисто внешней стороны возникновения оберпрокуратуры
и ее постепенного развития в орган церковного управления, чтобы затем проследить ее
роль и реальное значение в церковной политике государства[161].
Оберпрокуратура была учреждена 11 мая 1722 г., когда Петр I издал указ: «В Синод
выбрать   из   офицеров   доброго   человека,   кто   бы   имел   смелость   и   мог   управление
синодского   дела   знать,   и   быть   ему   оберпрокурором,   и   дать   ему   инструкцию,
применяясь   к   инструкции   генералпрокурора».   О   содержании   этой   инструкции   уже
говорилось   (см.   §   4).   Здесь,   в   статье   11   оберпрокурор   назван   «оком»   государя   и
«стряпчим   по   делам   государственным»,   он   был   как   бы   заместителем   государя   при
Святейшем   Синоде.   Таким   образом,   инструкция   явилась   основанием   для   будущего
расширения власти оберпрокурора. Ему предоставлялись права, которые он, если был
человеком   энергичным   и   честолюбивым,   мог   в   любое   время   использовать   для
укрепления   своего   влияния   и   вмешательства   в   административную   компетенцию
Святейшего Синода. Ничего подобного, за немногими исключениями, в XVIII в. мы не
замечаем.   Оберпрокуроры   того   времени   никоим   образом   не   пользовались   своим
положением,   чтобы   самовольно   вмешиваться   в   деятельность   и   распоряжения
Присутствия Святейшего Синода. Это можно объяснить тем, что задуманная Петром I
система управления лишь постепенно наполнялась реальным содержанием. Особенности
политического развития во 2й четверти XVIII в., и в первую очередь частые перемены
на престоле, не благоприятствовали этому процессу. Государи опасались передавать
управление, хотя бы даже только в отдельных ведомствах, всецело в руки тех или иных
влиятельных   «персон».   Следуя   примеру   Петра   Великого,   правительство   вникало   в
каждую   административную   мелочь,   так   как   управленческая   деятельность   еще   не
регулировалась какимилибо определенными общеобязательными нормами. Лишь указы
царя   были   обязательны   для   всех   отраслей   управления.   Оберпрокурор   же   являлся
только   передаточной   инстанцией   для   этих   указов.   Практически   он   был   не   столько
«оком»,   сколько   «рукой»   верховной   власти   в   тех   случаях,   когда   она   считала
необходимым в подходящий момент повернуть руль церковного управления в ту или
иную   сторону.   Поэтому   мы   видим   на   посту   оберпрокурора   того   времени   военных
сравнительно низкого звания. Это были полковники и капитаны гвардии, которые лишь

file_name: Игорь Смолич  ИСТОРИЯ РУССКОЙ ЦЕРКВИ.rtf

intro: Исто́рия Ру́сской це́ркви — история православной церкви на территории исторической Руси, в частности, княжества Киевского, Великого княжества Московского, царства Русского, а впоследствии Российской империи, СССР, а после распада последнего в 1991 году — государств, образовавшихся на его территории, на которую продолжает простирать свою исключительную церковную юрисдикцию Московский патриархат

история

group: Дисциплины

title: ИСТОРИЯ РУССКОЙ ЦЕРКВИ