extracted_text:
Реферат: Гай Юлий Цезарь
План:
Введение

1 Биография
 2 Цезарь - консул
3 Борьба с сенатом
4 Цезарь и Катилина
5 Первый триумвират
6 Галльская война
7 Конфликт между Юлием Цезарем и Помпеем
8 Власть Юлия Цезаря
9 Внешняя политика
10 Реформы Юлия Цезаря
11 Убийство Юлия Цезаря
12 Гай Юлий Цезарь как писатель
13 Сексуальная жизнь
14 Сочинения Цезаря и его продолжателей
15 Киновоплощения

Примечания

17 Исследования

Гай Юлий Цезарь происходил из старинного патрицианского
    рода, который вел свое начало от легендарного Юла, сына Энея и внука Венеры
    и Анхиза. С юных лет окунувшись в политику, он стал одним из лидеров
    народной партии популяров, но его патрицианское происхождение помешало ему
    занять должность народного трибуна, к которой Цезарь стремился. В то же
    время род Юлиев, принадлежал к римскому нобилитету, выдвинул из своих рядов
    несколько государственных деятелей, занимавших высшие посты в магистратах.
    Большинство  его семьи принадлежало к сенаторской партии оптиматов,
    представлявшей интересы старой аристократии, однако Цезарь с самого начала
    примкнул к популярам. Причиной этого было его родство с Гаем Марием,
    великим воином, чья блестящая карьера была примером для подражания юному
    Юлию.Мать Цезаря Аврелия происходила из знатной патрицианской семьи, и
    Тацит упоминает ее, как пример римской матроны, чьи строгость и
    требовательность помогли воспитать в сыне настоящего воина и
    государственного деятеля. Учителем Цезаря был некто Антоний, уроженец
    Галлии, воспитавший в нем искусство красноречия.
Когда Цезарю исполнилось пятнадцать лет, внезапно умер
    его отец. Молодого Цезаря избирают»Жрецом Юпитера». На этот почетный пост
    мог быть избран лишь тот, кто принадлежал к патрицианскому роду. Но
    существовало еще одно ограничение: избираемый должен был происходить из
    такой семьи, в которой родители вступили в брак, применив особый и древний
    религиозный обряд, называвшийся confarreo (он фактически исключал
    расторжение брака). Но уже скоро по причине ограничений, не свойственных
    Цезорю, прирожденному полководцу, карьера жреца у него не удалась.
Цезарь покинул Рим. К тому же наступал уже такой
    возраст, когда римлянин знатного происхождения должен был начинать свой
    путь служения государству. Если не удалась карьера жреца, запрещавшая
    службу в армии, то теперь Цезарь начал с нарушения этого запрета, тем более
    что некоторый стаж военной службы был в Риме негласной, но почти
    необходимой предпосылкой любой общественно-политической карьеры. Цезарь
    отправился в провинцию Азия, где вскоре оказался прикомандированным к штабу
    пропретора Квинта Минуция Терма. За проявленную храбрость был награжден
    дубовым венком. 1 января 59 г. Цезарь стал консулом.
Цезарь вовсе не шествовал от одной лёгкой победе к
    другой, нет, каждый свой успех он, каждую свою победу он вырывал с огромным
    усилием и достаточно часто испытывал горесть поражений.
После консульских выборов 51г. начинается длительная
    борьба Цезаря с сенатом. Вопрос, вокруг которого развернулась борьба,
    касался полномочий Цезаря, и имело для него первостепенное значение, даже
    жизненно важное. Поэтому, не закончив еще полностью военных операций в
    Галлии, Цезарь активизирует свою деятельность, направленную на укрепление
    позиций в самом Риме. Еще более широко, чем до сих пор, он ссужает
    сенаторов, да и не только сенаторов, деньгами, оплачивает их долги, осыпает
    щедрыми подарками, причем не забывает даже рабов или отпущенников в милости
    у своих хозяев. Населению Рима в целом он постоянно напоминает о себе
    роскошными постройками, организацией игр и пиршеств.
Цезарь стремится укрепить свое положение не только в
    самом Риме. Дошло до того, что ходили слухи о его намерениях распространить
    гражданские права на все население областей. Но акцию подобного рода было
    не так легко осуществить.
Однако уже скоро в результате заседаний сената, решений и
    высказываний ситуация становится предельно ясной, во всяком случае для
    Цезаря. И он собирает сходку солдат 13-го легиона.
Объявлено чрезвычайное положение, т.е. римский народ
    призван к оружию. Поэтому он просит воинов защитить от врагов доброе имя и
    честь полководца, под водительством которого они в течение десяти лет
    одержали столько блестящих побед во славу родины. Речь произвела должное
    действие.
Все историки единодушно отмечают колебания Цезаря. Тем
    не менее, произнеся историческую фразу “Жребий брошен”, Цезарь все-таки
    перешел со своим штабом через Рубикон. Итак, гражданская война началась, в
    ходе которой  уже за шестьдесят дней Цезарь стал господином всей
    Италии. Бегство Помпея, наоборот, вызвало крайнее недовольство
    современников.
Наконец, перед Цезарем стояла задача восстановления
    нормального и к тому же налаженного в интересах самого Цезаря
    функционирования государственного аппарата. К этой области следует отнести
    такие мероприятия, как пополнение сената, законы об увеличении числа
    магистратов, закон о провинциях, новый порядок взаимосвязей между
    диктатором и комициями. Эту задачу “восстановления” государственного
    аппарата нельзя рассматривать изолированно от другой стороны той же
    проблемы — стремления найти новую и достаточно надежную социальную опору.
    Удовлетворение требований армии, укрепление и “восстановление” римского
    гражданства, четкая работа государственного аппарата и его приспособление к
    новым условиям— таков путь, избранный Цезарем для восстановления
    государственного строя, поколебленного гражданской войной.
Что касается гражданско-правовой политики Цезаря, то
    здесь, очевидно, могут быть отмечены две тенденции. С одной стороны,
    небывалый до сих пор масштаб распространения гражданских прав вне Италии,
    что имело большое принципиальное значение для укрепления римской державы и
    складывания ее новой административно-политической структуры.
    Гражданские права предоставлялись целым общинам и даже отдельным
    провинциям. С другой стороны, в гражданско-правовой политике Цезаря весьма
    заметно ощущается и некая “охранительная” тенденция, т.е. определенное
    торможение процесса распространения гражданских прав, но он не стремился
    уничтожить “персональность” прав или правовое различие между римлянами и
    Перегринами.
В конце концов, склонность к монархии оттолкнула от него
    не только бывших “республиканцев”, но даже явных приверженцев Цезаря. Таким
    образом и создалась та парадоксальная ситуация, при которой всесильный
    диктатор, достигший, казалось бы, вершины власти и почета, на самом деле
    очутился в состоянии политической изоляции, а возникший против него и
    успешно реализованный заговор был закономерным проявлением слабости
    установленного им режима.
При подготовке данной работы были использованы материалы
    с сайта http://www.studentu.ru

Прибытие Цезаря внесло новый фактор в борьбу и соперники кинулись к властителю
мира за содействием. Женолюбивый Цезарь взял сторону Клеопатры и пригласив к
себе в Александрию Птолемея удержал его в плену. Извещенная о случившемся
птолемеева армия в Пелузии пошла на выручку царя. Положение Цезаря имевшего под
рукой небольшой отряд стало незавидным и чтобы выгадать время пока подоспеют
подкрепления из Азии он пошел на уступки отпустив Птолемея на волю и отдав его
младшей сестре Арсиное провозгласившей себя царицей вместо Клеопатры. Но
волнение в стране перешло в буйный мятеж и Цезарь чтобы не быть блокированным
принужден был действовать силой: он занял главные пункты города захватил остров
Фарос и сжег стоявший там флот вместе с арсеналом. Вспыхнул страшный пожар и
пламя перебросившись на берег уничтожило большую часть библиотеки с 400
тысячами книг. Тем не менее толпа не унималась и Цезарь быть может не вышел бы
из Александрии живым если бы в это время не прибыла наконец помощь с востока.
При Ниле произошло кровавое сражение и Птолемей вместе со своим войском погиб.
Александрия притихла и на престол взошла Клеопатра вместе с младшим братом.
По окончании египетской или скорее александрийской войны
Цезарь пошел через Сирию в Понт. Царь этой страны Фарнак был посажен на престол
Помпеем и теперь восстал против Цезаря. 2 августа Цезарь окружил его со всех
сторон при Зеле. Здесь на том самом поле где Митридат когда-то одержал
блестящую победу над римскими легионами произошла кровавая битва и Фарнак был
разбит наголову. Его войско легло почти все до единого он сам бежал и вскоре
погиб. Все это заняло лишь пять дней и Цезарь мог с полным правом послать в Рим
свою знаменитую депешу: «Пришел увидел победил!».
Теперь Цезарю оставалось овладеть Африкой где находились
Сципион и Катон чтоб быть полновластным господином римского мира. Спустя
несколько недель в ноябре месяце он отправился в Африку. Сборным пунктом был
назначен сицилийский порт Лилибей; но Цезарь с отборным отрядом в три тысячи
человек пехоты и 150 конницы двигался так быстро что не застал еще всех войск и
вынужден был переправиться в Африку не дождавшись их. Говорят что вступив на
берег он споткнулся и упал так что суеверные солдаты уже готовы были видеть в
этом дурную примету; но Цезарь быстро нашелся и воскликнул: «Африка я держу
тебя!» Солдаты пришли в восторг и в припадке энтузиазма просили повести их
против неприятеля немедленно. Цезарь так и сделал и двинувшись к Утике где
находился Катон подступил к городу Адрумету. К. Консидий державший его не хотел
сдаться и Цезарь не желая терять время пошел дальше взял без боя Лептис и здесь
остановился ожидая подкрепления. На него двинулся теперь с многочисленным
войском его бывший сподвижник Лабиен и Цезарь опрометчиво приняв предлагаемое
сражение проиграл его и вынужден был отступать. Он укрепился на морском берегу
и простоял там до тех пор пока не прибыли его войска из Сардинии и Азии. Тотчас
же он перешел в наступление и выбив Сципиона из блестящей позиции заставил его
6 августа принять генеральное сражение. Дело происходило при Тапсе и ветераны
десятого легиона не дожидаясь команды ринулись вперед и увлекли за собой все
остальное войско и самого Цезаря. Битва продолжалась недолго: помпеянцы не
выдержали и бросились бежать но нашли свой же лагерь занятым. Они отступили к
соседним высотам но тут были окружены и взяты в плен. Потери их были огромны —
почти все генералы погибли и Цезарь потеряв лишь 50 человек стал фактическим
господином Африки.
На развалинах разбитого здания империи Цезарь вернувшись в
Рим в конце июля принялся строить новое на новых основаниях. Сенат магистратуры
и комиции остались по-прежнему основными элементами государственного порядка;
по-прежнему они исполняли свои законодательные и административные функции как
они выработаны были в течении предыдущих столетий; но теперь над ними всеми
господствовала единоличная воля Цезаря. Состав сената был увеличен до 900
человек и лишившись многих своих членов за время последней борьбы он был
восполнен приверженцами Цезаря менее всего мечтавшими о самостоятельной роли.
Число преторов было увеличено до 16 квесторов до 40 эдилов до 6 а консулы хотя
и остались в числе двух избирались теперь на шесть на три и даже на два месяца.
Из орудий сената они все превратились в орудие владыки. Сам источник откуда они
черпали свою власть лишился самостоятельности: не имея более возможности
выбирать между кандидатами разных партий потому что сами партии исчезли комиции
в сущности лишь подтверждали назначения Цезаря который нередко сам обходил
трибы рекомендуя народу своих людей. Удержав формы державности народ потерял ее
сущность.
С другой стороны и для определения своего собственного
положения Цезарь не внес никаких существенных изменений в
государственно-правовой порядок страны. Зная что власть его покоится не на
юридических формулах а на действительной логике вещей выдвинувшей его как
поборника демократических интересов он решил до поры до времени щадить
предрассудки народа и ничем не напоминать ему о ненавистных царях
до-республиканского периода. Все что он сделал для легитимации своего положения
состояло лишь в расширении и соединении в своем лице главных из существующих
должностей которые давали ему законные прерогативы в тех или других областях
государственного управления. Он прежде всего был облечен консульской властью на
десять лет с тем чтобы быть главнокомандующим всех войск государства. Затем он
возложил на себя пожизненную трибунскую власть дававшую ему возможность вносить
в комиции законопроекты и опротестовывать любое решение сената или должностного
лица.
Кроме того он был назначен пожизненным цензором с титулом
префекта нравов для того чтобы иметь возможность контролировать личный состав
сената удаляя из него неблагонадежные элементы. Он был провозглашен далее
пожизненным императором вне-италийских владений Рима что делало его верховным
правителем всех провинций и полным владыкой всех войск там находящихся. И к
довершению всего этого как бы для оттеснения одного лишь формального значения
всех перечисленных должностей он был назначен диктатором республики на всю свою
жизнь: этим вся страна была как бы поставлена в постоянное осадное положение и
Цезарь сделан полновластным вершителем ее судеб. Монархия таким образом царила
уже полная но отсутствие соответствующего действительному положению дел термина
давало людям возможность обманывать себя насчет истинного характера нового
порядка и значительно облегчало дело примирения с ним.
Общий характер положения Цезаря был таков как если бы он был
лишь первый среди равных но раболепный сенат делал со своей стороны все чтобы
придать этому первенству его настоящее значение. Поднесши ему почетный титул
отца Рима он позволил ему постоянно носить пурпурное платье триумфатора и иметь
на голове венок из лавровых листьев. Он окружил его гвардией из знатнейших
юношей объявил его особу неприкосновенной и поклялся поголовно беречь его жизнь
с риском собственной. Его сенаторское кресло было поставлено между креслами
консулов на небольшом возвышении; его статуя из слоновой кости была поставлена
в Капитолийском храме Юпитера среди изображения богов а другая статуя из бронзы
изображавшая его на шаре была помещена в храме Квирина с надписью:
«Непобедимому божеству». Месяц в который он родился был в честь его
переименован из Квинтилия в июль а на золотых монетах Рима появился его профиль
— обычай существовавший раньше лишь на азиатском Востоке.
Ярость оппозиции при виде действий Цезаря не знала границ и
убежденная в сочувствии народа она решилась на заговор. В нем приняло участие
до 60 человек большинство из них оказались помпеянскими дезертирами прощенными
Цезарем. Таковы были например К. Требоний П. Каска Д. Брут и многие другие. При
чем все они были чем-либо обязаны диктатору и больше всех сами вожди К. Кассий
Лонгин и М. Юний Брут. Последний пользовался особым доверием Цезаря. Стоик и
ростовщик он не отличался силой характера и был вовлечен в заговор Кассием
скорее из-за тщеславия чем в силу республиканских убеждений.
Слух о готовящемся покушении дошел до Цезаря: прорицатели
предостерегали его на 15 марта но самоуверенный диктатор не обратил на это
внимание. Утром рокового дня за Цезарем зашел Д. Брут чтобы сопровождать его в
сенат. Цезарь вошел в сенат и занял свое обычное место. Немедленно вокруг него
собрались заговорщики и подкравшийся сзади Каска нанес ему кинжалом первый
удар. Заметив среди нападавших лицо своего любимца Брута Цезарь успел лишь с
укором воскликнуть: «И ты Брут?» — и закрыв голову тогой сделал несколько шагов
и упал бездыханный у подножия Помпеевой статуи пронзенный 23 ударами.
Через 15 лет после кровавых междоусобиц Август окончательно
установил монархию на тех же началах что и его дядя и с тех пор «цезаризм» стал
живым принципом в государственной жизни человечества. Через Карла Великого он
перешел в Западную Европу где носителями его были германские императоры средних
веков и оба Наполеона а через Восточную Римскую империю или Византию он проник
в Россию где Иоанн III приставил к собственному орлу и орла римского а его внук
Иоанн IV Грозный принял титул царя т. е. цезаря.
Цезарь открыл галльскую кампанию отнюдь не военной, но чисто
дипломатической — и весьма для него характерной — акцией. В ответ на обращение
послов он не заявил решительного протеста или отказа, но, желая выиграть время
до прихода набранных войск, предложил послам явиться к нему снова к апрельским
идам (т. е. к 13 апреля). Сам же он за это время организовал возведение вала
(со рвом) на протяжении девятнадцати миль — от Леманнского озера до хребта Юры.

Когда послы гельветов явились к Цезарю вторично, он ответил им решительным
отказом. Обманутые в своих ожиданиях гельветы пытались прорвать укрепленную
линию, но все их усилия оказались безрезультатными. Оставалась единственная
возможность — двигаться через область секванов. Движение в этом направлении,
строго говоря, не затрагивало ни реальных, ни престижных интересов римлян и не
давало им права вмешиваться во внутренние дела галлов. Однако Цезарь, мотивируя
свои действия тем, что гельветы слишком воинственны и слишком враждебны, а
потому представляют серьезную угрозу Провинции, счел необходимым открыто
выступить против них. Возникала также соблазнительная возможность свести и
кое-какие старые счеты: ведь в 107 г. гельветы однажды победили римскую армию,
провели ее под ярмом, а консула Кассия убили.

Оставив своего легата Тита Лабиена охранять построенные им
укрепления, Цезарь отправился в Цизальпинскую Галлию, где он вывел из зимнего
лагеря (в окрестностях Аквилеи) три легиона, организовал набор еще двух и с
этими пятью легионами двинулся через Альпы в Галлию Дальнюю. Тем временем
гельветы уже достигли области эдуев и начали опустошать их поля. Эдуи
немедленно отправили послов к Цезарю с просьбой о помощи и защите; вскоре к ним
присоединились их соседи с юга амбарры, а затем и аллоброги.

Через земли эдуев и секванов протекает река Арар (ныне Сона). Когда разведка
донесла Цезарю, что гельветы организовали переправу через эту реку и им удалось
перевести на другой берег примерно три четверти своих сил. Цезарь, действуя
чрезвычайно быстро и решительно, настиг тремя легионами ту часть гельветов,
которая еще не успела переправиться, и благодаря неожиданности нападения нанес
им сокрушительное поражение. Это были как раз гельветы так называемого
Тигурикского пага, т. е. те самые, что в свое время примкнули к кимврам и
тевтонам и выиграли у римлян сражение, в котором погибли и консул Кассий и его
легат Пизон.

После этого Цезарь, перейдя через Арар, двинулся вслед за гельветами на
расстоянии около 5 — 6 миль. Это преследование длилось две недели. Войско
Цезаря начало испытывать недостаток продовольствия: хлеб на полях еще не
созрел, а поставки зерна, обещанные эдуями, откладывались со дня на день.
Усмотрев в этом злой умысел и даже измену. Цезарь собрал вождей эдуев,
находившихся в его лагере, и изложил им свои претензии в самой резкой форме.
Вскоре стало ясно, что во всем этом замешан один из влиятельных эдуев, а именно
Думнориг, который преследовал честолюбивые замыслы, а по отношению к римлянам
вел двойную игру.

В походной обстановке поведение Думнорига заслуживало самой суровой кары.
Однако, учитывая не вызывающую сомнений преданность брата Думнорига — Дивитиака
и не желая обострять отношения с остальными галльскими вождями. Цезарь решил
проявить определенную снисходительность, милосердие и ограничился лишь тем, что
приставил к Думноригу стражу.

Поскольку вопрос о снабжении хлебом так и не был решен, а Цезарь в этот момент
находился сравнительно недалеко от большого и богатого продовольствием города
эдуев Бибракте, то он, отказавшись на какой-то срок от преследования гельветов,
свернул в сторону города. Узнав об этом, гельветы изменили свою тактику, свои
прежние планы и решили первыми напасть на римлян.

Цезарь в свою очередь рискнул принять вызов. Он расположил войска на одном из
холмов и перед началом боя приказал увести своего коня, а также коней других
командиров, дабы уничтожить самую мысль о возможности спасать жизнь бегством.
Сражение было ожесточенным и упорным, оно вполне профессионально описано
Цезарем. Римляне одержали важную победу, сопротивление гельветов было сломлено.
Уцелевшие разрозненные отряды гельветов устремились в область лингонов, идя
туда днем и ночью. Когда же стало известно, что Цезарь со своим войском
выступил вслед, гельветы направили к нему послов, изъявив полную покорность.

Цезарь потребовал прежде всего заложников и выдачи оружия. Затем гельветам было
приказано вернуться в свои земли, восстановить сожженные ими города и села.
Аллоброгам же Цезарь предложил выделить гельветам на первое время какой-то
запас продовольствия, поскольку гельветы, как уже было сказано, уничтожили весь
урожай.

Победа над гельветами произвела в Галлии большое впечатление. В ставку Цезаря
прибыли с поздравлениями вожди почти всех общин. В своих приветствиях они не
только прославляли успехи римлян, но и подчеркивали значение победы и
ликвидацию угрозы для самой Галлии. Как показали события ближайших дней,
галльские вожди имели далеко идущие замыслы. Они обратились к Цезарю с просьбой
разрешить им провести собрание всех представителей Галлии для того, чтобы
выработать согласованное решение по некоторым весьма важным для них вопросам.

Это собрание проходило якобы в глубокой тайне, но после его окончания к Цезарю
снова явились наиболее влиятельные вожди общин, бросившись, по его словам,
перед ним на колени. От имени всех слово взял Дивитиак. В своей речи он
обрисовал следующую сложную ситуацию. После того как Ариовист, призванный на
помощь арвернами и секванами, нанес ряд чувствительных поражений эдуям, а сам
утвердился на землях секванов, на территорию Галлии во всевозрастающих
количествах стали переселяться зарейнские германцы, и сейчас их в Галлии уже
около 120 тысяч человек. Ариовист же требует для зарейнских переселенцев все
новых и новых территорий, и нет сомнения, что через несколько лет все галлы
будут изгнаны из своей страны, а все германцы перейдут через Рейн. Поэтому если
Цезарь своим личным авторитетом, своим войском и, наконец, самим именем
римского народа не окажет галлам помощь, то они скоро могут оказаться на
положении гельветов и будут вынуждены искать себе где-то новых земель, нового
пристанища.

Таково было выступление Дивитиака (разумеется, в интерпретации Цезаря). На нем
стоило остановиться подробнее, поскольку устами Дивитиака дается по существу
мотивировка и обоснование необходимости начать военные действия против
Ариовиста, который меньше всего, по-видимому, был расположен портить отношения
с римлянами, да и едва ли помышлял в то время о господстве над всей Галлией.
Цезарь изображает собрание, или съезд, галльских представителей, состоявшимся
по инициативе самих галльских вождей, и, хотя мы не имеем на то прямых
указаний, нельзя все же исключать и другую возможность, а именно тот факт, что
как съезд, так и обращение галльских вождей к Цезарю были инспирированы им
самим. Цезарь, безусловно, был заинтересован в том, чтобы его выступление
против Ариовиста рассматривалось как от клик на просьбу самих галлов, как дело,
в котором его поддерживает вся Галлия.

Об инициативе Цезаря свидетельствуют и кое-какие косвенные данные. Во-первых,
сам Цезарь, описывая обращение к нему галльских вождей, допускает явные
преувеличения. Если верить этому описанию, то галльские принцепсы все время
падали перед ним на колени, взывали к нему то «со слезами», то «с громким
плачем», и, хотя такие приемы были в обычае у римских ораторов, в данной
ситуации они не вызывают полного доверия. Кроме того, известно весьма
недвусмысленное высказывание Светония, из которого явствует, что Цезарь в
Галлии «не упускал ни одного случая для войны, даже для несправедливой или
опасной, и первым нападал как на союзные племена, так и на враждебные и дикие».
И хотя Светоний, приводя далее конкретный пример подобных действий Цезаря,
имеет в виду более поздние события, ничто не противоречит тому, чтобы и в
выступлении против Ариовиста видеть вполне аналогичное явление. Это была
тщательно подготовленная дипломатическая акция.

После съезда галльских вождей Цезарь начинает переговоры с Ариовистом. Он
предлагает ему встречу в каком-либо месте, на равном удалении от расположения
сил обоих полководцев. Ариовист отвечает отказом. Тогда новое посольство
передает Ариовисту нечто вроде ультиматума, в котором излагаются следующие
требования: не производить более никаких массовых переселений через Рейн на
территорию Галлии, возвратить эдуям их заложников (в том числе и находящихся в
руках секванов), не угрожать войной ни самим эдуям, ни кому-либо из их
союзников. Направляя эти требования Ариовисту, Цезарь, конечно, прекрасно
понимал, что тот не может их принять, но в этом также заключался определенный
расчет. Отказ Ариовиста превращал его в нарушителя дружбы с римским народом, в
опасного врага, война с которым и необходима, и справедлива.

Одновременно с отрицательным ответом Ариовиста к Цезарю начали поступать
сведения иного характера. Послы эдуев жаловались на то, что недавно
переведенные через Рейн германские поселенцы опустошают их земли, а послы от
треверов сообщили еще более тревожные новости: большие массы германцев (свевы)
готовятся к переходу в Галлию. С чисто военной точки зрения было бы
непростительной ошибкой дать возможность Ариовисту объединиться с этими новыми
полчищами.

Поэтому Цезарь, не теряя времени, ускоренным маршем двинулся против Ариовиста.
По дороге он занял важный и хорошо укрепленный пункт — главный город секванов
Весонтион (Безансон). Здесь Цезарь провел несколько дней, дабы урегулировать
вопросы снабжения армии, о чем он всегда крайне заботился.

Во время этой вынужденной задержки вследствие более близкого общения солдат и
офицеров с местным населением в армии начали распространяться панические слухи
о германцах, об их физической силе, неустрашимости, огромном военном опыте.
Этим паническим слухам и настроениям поддались прежде всего молодые командиры,
отправившиеся на войну, как уверял сам Цезарь, «только ради дружбы с ним», но
затем такие настроения стали распространяться более широко: возникла даже
угроза, что войско может не подчиниться приказам полководца.

Тогда Цезарь созвал военный совет, на который пригласил даже центурионов. На
этом совете он выступил с речью и сумел добиться решительного перелома в
настроении. Заключительную часть речи, где он затронул вопрос о возможном
отказе войска выступить, Плутарх передает так: «Я же, — сказал он, — пойду на
варваров хоть с одним только десятым легионом, ибо те, с кем мне предстоит
сражаться, не сильнее кимвров, а сам я не считаю себя полководцем слабее
Мария». 10-й легион был любимым легионом Цезаря, он всегда давал ему особые
льготы и вследствие всем известной храбрости солдат особо на него полагался.

Результат выступления Цезаря на военном совете был таков, что прежде всего 10-й
легион через своих военных трибунов выразил ему благодарность и заверил в своей
готовности к бою. Затем и остальные легионы постарались оправдаться перед
Цезарем, заявив о том, что они не испытывают ни колебаний, ни страха. В ту же
ночь войско выступило, и на седьмой день марша разведка донесла, что Ариовист
находится всего в двадцати четырех милях.

На сей раз вождь свевов, мотивируя тем, что Цезарь сам пришел к нему, изъявил
желание вступить в переговоры. Встреча состоялась, но ничего не дала: и Цезарь
и Ариовист остались на прежних позициях. Более того, в конце переговоров
Ариовист заявил, что он некоторыми специальными посланцами из Рима поставлен в
известность, что его, Ариовиста, победа над Цезарем для многих знатных и
влиятельных римлян крайне желательна. Переговоры были прерваны неожиданным образом:
конный отряд, сопровождавший Ариовиста, сделал попытку напасть на всадников
Цезаря.

На следующий день от Ариовиста поступило предложение продолжить переговоры.
Однако Цезарь почел за благо воздержаться от новой встречи и направил в лагерь
Ариовиста двух своих представителей. Неясно, что замышлял и что предпринял бы
Ариовист против Цезаря лично, но направленные им посредники были арестованы и
даже закованы в цепи. После этого Ариовист провел свои войска мимо лагеря
Цезаря и остановился в двух милях за его расположением, желая отрезать
противника от его тыла и баз снабжения. Решающее сражение становилось
неизбежным.

Переговоры Цезаря с Ариовистом и последовавшая за ними битва происходили на
территории современного Эльзаса (сентябрь 58 г.). Однако битва между римлянами
и германцами состоялась не сразу после окончания переговоров — ей
предшествовало почти недельное маневрирование. Несмотря на более или менее
крупные стычки, Ариовист явно уклонялся от решительного сражения. Цезарю
удалось через пленных выяснить, что по существующему у германцев обычаю
жены-предсказательницы на основании своих гаданий и примет не рекомендуют
начинать сражение до новолуния. Тогда Цезарь решил напасть первым.

Сражение оказалось крайне упорным и кровопролитным. В ходе боя левый фланг
неприятеля — именно против него Цезарь направил главный удар — был разбит и
обращен в бегство, но правый фланг благодаря явному численному превосходству
сильно потеснил римлян, что угрожало изменить результат сражения в целом.
Героем дня оказался начальник конницы молодой Публий Красс, сын триумвира,
который двинул на помощь теснимому флангу резервные части.

Сражение было в конечном счете блестяще выиграно, Все вражеское войско
обратилось в бегство, причем римляне гнали германцев до Рейна, который протекал
примерно в пяти милях от поля битвы. Только очень немногие, в их числе сам
Ариовист, сумели переправиться на другой берег реки; подавляющее большинство
беглецов было настигнуто римской конницей и перебито. С Ариовистом находились
две его жены и две дочери. Обе жены во время бегства погибли, одна из дочерей
тоже была убита, другая — захвачена в плен.

Когда известие о разгроме Ариовиста проникло за Рейн, то орды свевов,
намеревавшиеся переправиться в Галлию, стали спешно возвращаться на свою
территорию. По дороге они подверглись нападению другого германского племени —
убиев и понесли большие потери. Кстати сказать, убии в самом недалеком будущем
вступили в дружественные отношения с Цезарем, заключив с ним даже
соответствующий договор.

Таким образом, за одну летнюю кампанию 58 г. Цезарь успешно окончил две войны —
против гельветов и против Ариовиста. Поэтому даже раньше, чем того требовало
время года, он отвел свои войска на зимние квартиры в области секванов.
Комендантом зимнего лагеря был назначен Лабиен, а сам Цезарь отправился в
Ближнюю Галлию для судопроизводства, что входило в круг его обязанностей как
проконсула.

Несомненно, Цезарь направлялся сюда не только и даже не столько ради
судопроизводства, сколько ради других, более важных для него дел. Ему нельзя
было отрываться от политической борьбы, кипевшей в Риме, если только он хотел
сохранить какое-то влияние и какую-то популярность, если только он не собирался
«выключаться из игры».

Конечно, таких намерений у Цезаря даже не могло и быть. Наоборот, он стремился
принять в этой игре самое активное и по возможности непосредственное участие.
Но в таком случае следовало хоть раз в году бывать поближе к Риму. Цезарь не
упускает подобной возможности, и уже зиму 58/57 г. он проводит в этом смысле
отнюдь не безрезультатно. Плутарх, которому делать обобщающие выводы было куда
легче, чем современникам событий, сообщает следующее: «Сюда к Цезарю приезжали
многие из Рима. и он имел возможность увеличить свое влияние, исполняя просьбы
каждого, так что все уходили от него, либо получив то, что желали, либо надеясь
это получить. Таким образом он действовал и в течение всей войны: то побеждал
врагов оружием сограждан, то овладевал самими гражданами при помощи денег,
захваченных у неприятеля». И далее Плутарх, видимо не без сожаления,
меланхолично добавляет: «А Помпей ничего этого не замечал».

Известно, например, что среди тех, кто приезжал к Цезарю из Рима, был некто
Публий Сестий, только что избранный народным трибуном. Он приезжал заручиться
согласием Цезаря на возвращение из изгнания Цицерона, поскольку этот вопрос все
время возбуждался самим Цицероном и его многочисленными приверженцами и
поскольку позиции Клодия вследствие его ссоры с Помпеем были весьма ослаблены.
Цезарь, видимо, отнесся к предложению довольно сдержанно, что — наряду с
другими причинами — отдалило на несколько месяцев срок возвращения Цицерона.

Но помимо чисто римских дел и интересов не позволяла забывать о себе и Галлия.
До Цезаря все чаще и чаще доходили слухи, подтверждаемые письменными донесениями
Лабиена, что белги, занимавшие примерно треть галльской территории (север
Галлии, т. е. территорию Франции севернее Марны и Сены, Бельгии и Нидерландов),
готовятся к отражению римлян, заключают между собой тайные союзы и обмениваются
заложниками.
Встревоженный этими известиями, Цезарь набрал в Ближней Галлии еще два легиона
(в добавление к тем шести, которые находились на зимних квартирах). Теперь под
его командованием оказалось вдвое большее число легионов, чем ему было
разрешено сенатом. С этим войском он двинулся против белгов, снова стремясь
захватить инициативу и упредить противника. Совершив пятнадцатидневный переход.
Цезарь оказался поблизости от земель, принадлежавших белгам (в современной
Шампани).

Первым племенем, с которым здесь столкнулись войска римлян, были ремы —
ближайшие соседи белгов. Они через своих представителей изъявили полную
покорность Цезарю, обещали предоставить ему заложников, а также снабдить его
хлебом и другими припасами. Все обещанное ремы действительно выполнили быстро и
добросовестно.

Вскоре после этого Цезарь перевел свои войска через реку Аксону и разбил лагерь
с таким расчетом, чтобы река прикрывала его тылы. По просьбе ремов он частью
своих сил помог освобождению одного города, осажденного белгами. Тогда белги, опустошив
окрестные поля, предав огню села и усадьбы, всей массой двинулись против Цезаря
и расположились лагерем менее чем в двух милях от него.

Сначала Цезарь, учитывая численное превосходство неприятеля, избегал
решительного сражения. Но в ходе почти ежедневных стычек он убедился, что его
солдаты ничуть не уступают противнику. Тогда Цезарь, дополнительно укрепив свое
расположение и оставив в самом лагере два недавно набранных легиона в качестве
резерва, остальные шесть легионов вывел и построил перед лагерем. Враги тоже
приняли боевой порядок.

Однако фронтального сражения так и не произошло. Между расположением войск
находилось болото. Ни римляне, ни белги не хотели первыми начать переправу.
Завязалось лишь конное сражение. Тем временем белги сделали попытку перейти
вброд Аксону и таким образом зайти римлянам в тыл и отрезать их от области
ремов и от подвоза продовольствия. Но эта попытка была отражена Цезарем с
большими потерями для противника. Переправа белгам не удалась, а те, кто все же
успел перейти реку, были окружены и истреблены конницей.

После этого объединенное ополчение белгов фактически распалось. Они решили
отступить, и вскоре их отступление перешло в беспорядочное бегство. Римляне
воспользовались этим и, нападая на арьергард противника, нанесли отступавшим
ряд весьма чувствительных ударов. По мере того как Цезарь, продвигаясь с
войском, вступал на территорию того или иного племени белгов, они теперь,
фактически без всякого сопротивления, изъявляли покорность, выдавая оружие и
заложников. Так было с общинами суессионов, белловаков, амбианов. За белловаков
вступились их старые союзники эдуи: снова перед Цезарем появился Дивитиак,
взывая к его милосердию и кротости, но тем не менее белловакам все же пришлось
выдать и заложников (600 человек), и оружие.

Затем, направившись к северо-востоку, Цезарь вступил в область нервиев
(современный Камбрэ). Это племя отличалось необыкновенной храбростью. Не
устанавливая никаких сношений с римлянами, нервии, объединившись с некоторыми
соседними общинами, заняли позиции за рекой Сабис (Самбра), где и ожидали
появления Цезаря. Именно здесь разыгрался наиболее трагический эпизод кампании
(лето 57 г.).

Ход сражения римлян с нервиями описан Цезарем достаточно подробно, но не всегда
достаточно ясно. Бесспорно лишь одно: стремительное нападение нервиев оказалось
совершенно неожиданным. Они атаковали римлян в тот момент, когда те еще были
заняты разбивкой и укреплением лагеря. Положение сразу же стало критическим.
Общее командование отсутствовало, холмы и перелески затрудняли видимость,
легионы фактически бились с врагом поодиночке, спасала лишь опытность самих
солдат. Цезарь был вынужден лично принять самое активное участие в сражении; он
появлялся во всех наиболее угрожаемых местах, ободряя солдат и командиров. Был
даже такой момент, когда, выхватив щит у одного из воинов, он бросился в
передние ряды и, обращаясь к каждому центуриону по имени, приказал переходить в
атаку.

Был и такой эпизод боя, когда посланный Цезарю на помощь конный отряд от
племени треверов, подойдя к римскому лагерю и увидев царившую там сумятицу и
панику, поскольку нервиям удалось ворваться в лагерь, решил, что все потеряно,
повернул обратно, а возвратившись домой, сообщил о сокрушительном поражении
римлян, о захвате их лагеря и даже обоза.

Каким образом и в какой момент произошел перелом в ходе сражения, из описания
Цезаря не совсем понятно. Сам он склонен приписать это своим умелым
распоряжениям: соединению легионов, маневрированию, взаимопомощи. На самом же
деле исход боя был, видимо, решен знаменитым 10-м легионом, который был
направлен в лагерь Титом Лабиеном в самый опасный и напряженный момент. Но как
бы то ни было, перелом действительно произошел, и сражение в конечном счете
было выиграно римлянами. Но уже и в безнадежном положении нервии продолжали
отчаянно сопротивляться, а потому понесли огромные потери. Из 60 тысяч мужчин,
способных носить оружие, осталось в живых якобы лишь около 500 человек, а из
600 «сенаторов» (так их называет Цезарь) — только трое. Что касается стариков,
женщин и детей, укрытых в лесах и болотистой местности, то Цезарь, поскольку
они сдались на милость победителя, объявил им полное прощение и приказал
соседним племенам не чинить им никакого насилия и никаких несправедливостей.

Большой отряд адуатуков, спешивший на помощь нервиям, узнав об исходе сражения,
повернул с полпути домой. Адуатуки считались весьма воинственным племенем — они
происходили якобы от кимвров и тевтонов. Не сомневаясь в том, что в их землю
вскоре вступят войска Цезаря, они покинули свои селения и со всем достоянием
собрались в одном из городов, укрепленном самой природой, — они считали его
абсолютно неприступным для врага.

Однако, когда Цезарь начал осаду, в особенности когда к стенам города стала
приближаться сооруженная римлянами грандиозная башня, адуатуки запросили мира и
воззвали к милосердию и кротости полководца, о которых они были уже столь
наслышаны. Но на сей раз Цезарю пришлось проявить совсем другие свойства своего
характера. Адуатукам было поставлено обычное условие — выдача оружия. Они его
выполнили лишь для виду — значительная часть оружия была утаена. Цезарь вывел
солдат на ночь из занятого города, и этой же ночью адуатуки сделали отчаянную
вылазку, напав на римский лагерь. Конечно, нападение окончилось полной
неудачей: большая часть атакующих была истреблена, остальные отброшены в город.
На следующий день ворота города были взломаны, адуатуки уже не могли оказать
никакого сопротивления, и Цезарь приказал всю военную добычу и всех жителей
продать с аукциона. Всего было продано 53 тысячи человек.

Примерно в то же самое время Публий Красс, направленный с одним легионом против
приморских общин (венеты, эсубии, редоны и т. п.), известил Цезаря о том, что
все эти племена и общины признали владычество римского народа. Таким образом,
казалось — а Цезарь был в этом, видимо, вполне уверен, — что вся Галлия в
результате кампаний 58 и 57 гг. замирена, и донесение, отправленное Цезарем в
Рим, было составлено именно в таком духе. Сенат, который менее всего может быть
заподозрен в благожелательном отношении к Цезарю, во всяком случае в своем
большинстве, все же оказался вынужденным принять решение о празднестве и
15-дневном благодарственном молебствии — честь, которая, по словам самого
виновника торжества, «до сих пор еще никому не выпадала на долю».

Однако столь пышно декларированное замирение Галлии, как показало ближайшее
будущее, нельзя было считать надежным непрочным. Осенью 57 г. Цезарь уезжает в
Иллирик, определенный ему сенатом в качестве провинции наряду с Галлией. Здесь
он провел даже часть зимы 56 г., но затем известия, начавшие поступать от его
легатов, настоятельно потребовали его возвращения и его личного участия в
событиях.

Дело заключалось в том, что в отдельных районах «замиренной» Галлии фактически
вновь вспыхнули военные действия. Одному из легатов, Сервию Гальбе, было
поручено обеспечить безопасность торговых дорог через Альпы. Живущие здесь
племена изъявили римлянам полную покорность. Но когда Гальба, в распоряжении
которого был лишь один легион, обосновался на зимние квартиры, альпийские
племена, располагая превосходящими силами, напали на римский лагерь. И хотя это
нападение было отбито, Гальбе тем не менее пришлось увести своих солдат в
Провинцию.

Еще более сложным оказалось положение в приморских областях (в Бретани). Здесь
возник союз племен во главе с венетами. Располагая сильным флотом, союзники
выступили против римлян. Сюда и направился со своими легионами Цезарь. Однако
действия сухопутной армии не могли в данном случае привести к решающей победе.
Она была достигнута лишь после того, как построенный по распоряжению Цезаря
флот выиграл сражение на море (вблизи устья Луары). С восставшими снова было
поступлено без пощады и без пресловутого милосердия: «сенат» в полном составе
казнен, а «все остальные» проданы с аукциона.

Из всех легатов Цезаря в кампании 56 г., пожалуй, наиболее отличился молодой
Красс. Он покорил многочисленные аквитанские племена от Гаронны до Пиренеев.
Аквитания же по своей площади и населению составляла примерно треть всей
Галлии. В генеральном сражении, которое дал Красс, со стороны противника
принимало участие до 60 тысяч человек; после победы римлян из них уцелела едва
одна четверть.

Кампания 56 г. завершилась походом самого Цезаря против племен моринов и
менапиев (живших по Шельде и нижнему Рейну). Однако они всячески избегали
встречи с римлянами в открытом бою, скрываясь от них в лесах и непроходимых
болотах. Цезарь ограничился опустошением вражеских сел и полей, и так как уже
наступала зима, началась непогода, проливные дожди, то он вынужден был увести
своих солдат на зимние квартиры.

Итак, покорение Галлии было практически завершено. Военная добыча — драгоценные
металлы, скот, многие тысячи рабов — превзошла всякие ожидания. К Цезарю
стекались теперь огромные богатства, и он, верный своему обыкновению, щедро
наделял ими своих помощников, сотрудников и просто своих сторонников. Все это,
конечно, увеличивало его популярность и его влияние в Риме.

Если подвести некоторые итоги трем первым годам проконсулата Цезаря, то,
пожалуй, прежде всего следует иметь в виду именно эти изменения в его
собственном положении, так сказать, более основательный и «солидный» характер
его репутации. Теперь у же речь шла не просто о любимце римской толпы, не
просто о щедром и ловком демагоге, но о полководце, окруженном ореолом
блестящих побед, в руках которого к тому же сосредоточились богатства, сила,
реальная власть.

Три года войны в Галлии, несомненно, показали и доказали особый характер
взаимоотношений между полководцем и его войском. Цезарь, видимо, умел чутко
улавливать настроение солдат, знал их нравы, психологию, знал, чем и как
следует на нее воздействовать. Иногда это были речи, иногда поступки — в
зависимости от обстоятельств. Но он в полном смысле слова владел своим войском,
был его вождем не только по имени, но и по существу.

Когда перед встречей с Ариовистом в армии начали распространяться панические
слухи о германцах, Цезарь, как уже упоминалось, выступил на военном совете с
«гневной речью», которая произвела, по словам самого оратора, «удивительную
перемену в настроении всего войска». Да и в дальнейшем Цезарю не рад
приходилось испытывать силу своего слова, своего воздействия на настроение
солдат.

Но конечно, преданности воинов, авторитета вождя нельзя было добиться одними
лишь речами. Однако мы уже видели, что в решающий момент Цезарь, не колеблясь,
бросался в самую гущу боя, воздействуя на солдат и офицеров личным примером
мужества, как, например, в ходе сражения с нервиями. Кстати сказать, этот
случай тоже далеко не единственный — по мере необходимости Цезарю приходилось
поступать подобным образом в ряде сражений, вплоть до самой последней битвы в
его жизни (сражение при Мунде в 45 г.).

Однако трехлетнее пребывание и деятельность Цезаря в Галлии позволяют сделать
вывод о его талантах не только полководца, но и первоклассного дипломата.
Причем качества умелого дипломата, быть может, выступают даже более убедительно
и ярко, Конечно, приводимые Цезарем в его «Записках» описания сражений — а мы
ведь знаем о них только по этим описаниям, только в его собственной интерпретации
— обнаруживают вполне профессиональный подход и бесспорную опытность
полководца. Но, с другой стороны, все получается как-то слишком гладко, все
описанные автором сражения развиваются (за исключением сражения с нервиями)
слишком «правильно» благодаря мудрой предусмотрительности самого полководца.
Это в общем вполне естественно: едва ли найдется хоть один военный или
политический деятель, который не был бы склонен приписывать успех того или
иного руководимого им предприятия именно этому своему руководству, а неудачу —
судьбе, стечению самых неблагоприятных и, как правило, самых неожиданных
обстоятельств.

Но примеры дипломатических удач Цезаря выглядят все же и бесспорнее, и
убедительнее. Стоит вспомнить, что свою первую кампанию в Галлии он открыл
чисто дипломатической акцией, в результате чего ему удалось выиграть время для
строительства мощного оборонительного вала против гельветов. Еще более яркий
пример — созыв общегалльского «съезда», решения которого дали возможность
начать войну против Ариовиста якобы не по собственной инициативе, но по
настоятельным просьбам галлов. О значении этой военно-дипломатической акции уже
говорилось выше. Все это лишь отдельные примеры, но не будет преувеличением
сказать, что фактически военные действия в Галлии почти все время протекали на
фоне дипломатических усилий Цезаря по разобщению галльских, племен и даже
натравливанию друг на друга отдельных группировок внутри какого-либо одного
племени (эдуев).

В тесной связи с военной и, конечно, дипломатической деятельностью Цезаря стоит
тот, видимо, впервые столь широко и настойчиво пропагандируемый им лозунг
милосердия (dementia, misericordia), лозунг, который отныне сопровождает Цезаря
на всем протяжении его жизненного пути. В «Записках о галльской войне» dementia
проявляется и упоминается неоднократно. В первый раз Цезарь проявляет
милосердие (хотя слово dementia, как таковое, в данном случае не
употребляется), пожалуй, тогда, когда он, уступая мольбам и просьбам Дивитиака,
снисходительно отнесся к его брату, фактически заподозренному в измене. О
милосердии и кротости (dementia ас mansuetudo), свойственных Цезарю, говорится
уже более прямо в речи Дивитиака, ходатайствующего за белловаков (речь эта,
конечно, «конструирована» Цезарем). О милосердии (misericordia) упоминается по
отношению к старикам, женщинам и детям племени нервиев, а также в том случае,
когда адуатаки, еще до своего вероломного поступка, пытались вступить в
переговоры с Цезарем и обращались к его милосердию и кротости, о которых они
якобы уже были наслышаны.

Но пресловутая кротость, если, по мнению Цезаря, того требовали обстоятельства,
превращалась в беспощадную жестокость и возмездие. Это испытали на себе те же
адуатуки, а затем и венеты. Правда, в данном случае речь шла о «справедливом»
возмездии, о возмездии за измену и нарушение договорных обязательств, но то,
что Цезарь расценивал со своей точки зрения как вероломство, сами адуатуки,
например, могли считать вполне допустимой военной хитростью. Да и вообще в
условиях той войны различие между справедливым возмездием, военной хитростью и
самым беззастенчивым коварством было на деле весьма условным и
трудноразличимым. Все зависело от того, с чьей стороны, с чьих позиций велся
рассказ о событиях.

И наконец, три года, проведенные Цезарем в Галлии, показали, что он отнюдь не
утратил своего главного качества — не теряться в трудных обстоятельствах и не
падать духом от неудач. Правда, наиболее сложные испытания были еще впереди, но
уже и первые три галльские кампании оказались вовсе не развлекательной прогулкой.
Во всяком случае они требовали постоянного напряжения сил, стойкости и выдержки
как от самого полководца, так и от каждого воина. В этих условиях особое и
знаменательное значение приобретает упрек, адресованный Цезарем своим
противникам: «Насколько галлы смело и решительно готовы начинать любые войны,
настолько же они слабохарактерны и нестойки в перенесении неудач и поражений».
Вот в этом серьезном недостатке, в этой слабости никак нельзя было обвинить ни
римлян, ни их верховного главнокомандующего — Цезаря.
Встреча в Луке состоялась по инициативе Цезаря и имела своей
целью в первую очередь укрепление несколько пошатнувшегося единства в «союзе
трех». Небезынтересно отметить, что Цезарь в силу целого ряда довольно понятных
причин ни единым словом не упоминает об этом свидании в своих «Записках». Оно,
конечно, проходило втайне, точнее, неофициально, но слух о предстоящей встрече
все же проник в Рим, в результате чего в Луку, по сведениям Плутарха, кроме
Красса и Помпея съехалось более 200 сенаторов. Одних только ликторов, т. е.
членов свиты функционирующих в данный момент магистратов, было 120 человек.

Цезарь первоначально встретился и вел переговоры с Крассом в Равенне, Помпей же
прибыл в Луку, совершив «небольшой» крюк. В Риме считали, что он направляется в
Сардинию, дабы проследить за закупками зерна, поскольку незадолго до этого он
получил от сената широкие полномочия по снабжению Рима продовольствием. Кроме
того, из видных политических деятелей в Луке оказались едущий в качестве
наместника в Испанию бывший консул Квинт Метелл Непот и направляющийся в
Сардинию, тоже в качестве наместника, бывший претор Аппий Клавдий.

Значение совещания в Луке заключалось прежде всего в том, что Цезарю снова
удалось примирить Красса и Помпея, поскольку за последнее время отношения между
ними резко обострились. Был принят ряд согласованных решений, имевших важное
значение для ближайшего будущего. Для того чтобы не допустить избрания консулом
на 55 г. ставленника олигархической сенатской группировки Луция Домиция Агенобарба,
непримиримого врага Цезаря, было решено, что Помпей и Красс выдвинут свои
кандидатуры. Намерение это следовало держать в тайне, выборы оттягивать всеми
возможными средствами до зимы, ибо к этому времени кандидатуры могли быть
поддержаны в народном собрании солдатами Цезаря, увольняемыми на зиму в отпуск.
Со своей стороны Красс и Помпей обязались добиваться того, чтобы Цезарю
управление его провинциями было продлено еще на пять лет.

В январе 55 г. в Риме состоялись консульские выборы. Группировка Катона делала
все возможное, чтобы провести своего кандидата Луция Домиция Агенобарба. Но
исход выборов, как и было намечено, решили приведенные на Марсово поле солдаты
Цезаря, явившиеся чуть ли не в строю под командованием Красса-младшего.
Произошло вооруженное столкновение. Домицию пришлось спасаться бегством, Катон
был ранен в руку. В ближайшие же недели был принят закон, распределяющий
провинции между новыми консулами, а затем они реализовали свои обязательства по
отношению к Цезарю.

Казалось, все члены триумвирата полностью ублаготворены: позиции Цезаря
стабилизировались и даже укрепились; Помпей имел основания рассчитывать своим
новым консульством восстановить свое прежнее положение первого лица не только в
сенате, но и в государстве; и наконец. Красс мог реализовать свои давнишние
мечты о провинции, которая дала бы ему возможность освежить уже порядком
увядшие лавры победоносного полководца.

Итак, решения конференции в Луке были как будто полностью осуществлены,
подтвердив тем самым сохранение единства триумвиров, восстановив на какое-то
время их исключительное положение — положение негласного, но фактического
правительства Рима. Однако, добиваясь принятия этих решений, участники
триумвирата едва ли могли хоть в какой-то степени предвидеть их поистине роковые
последствия. Тем не менее эти решения во многом определили судьбу каждого из
них. Более того, проведенные в жизнь с целью укрепления «союза трех», лукские
решения поначалу действительно укрепили этот союз, но в дальнейшем они же и
привели к его распаду.

Кампания 55 г. в Галлии началась, как об этом сообщает сам Цезарь, раньше
обычного. Но на сей раз речь шла о военных действиях не против галлов. Дело в
том, что на левый берег Рейна, около его устья, переправились многочисленные
германские племена узипетов и тенктеров. Причиной их перехода через Рейн было
давление со стороны свевов, вытеснивших узипетов и тенктеров с их исконной
территории. До Цеваря начали доходить слухи о том, что некоторые галльские
племена вступают в переговоры с германцами. Тогда Цезарь созвал галльских
вождей и правителей и, объявив им о своем намерении выступить против узипетов и
тенктеров, обязал присутствующих поставить в его войска определенный контингент
конницы. Всеми этими событиями и определялось более раннее начало кампании 55
г.

Спешно закончив приготовления. Цезарь двинулся по направлению к тем районам
(район Кобленца), которые были заняты германцами. Дальнейшие события известны
нам в далеко не беспристрастном освещении самого Цезаря, и, чем настойчивее
стремится он оправдать свои действия, тем больше сомнений вызывает его
искренность. Видимо, на сей раз даже сам автор «Записок» не был уверен, что он
действовал в пределах допустимой «военной хитрости».

Узипеты и тенктеры выслали навстречу Цезарю своих послов, которые предлагали
мир и дружбу и просили, чтобы Цезарь разрешил им поселиться на уже фактически
занятой ими территории или указал иные места для поселения. Ответ Цезаря был
таков: не может быть и речи о дружеских отношениях, если германцы намерены
остаться в Галлии, ибо здесь нет свободной территории, но так как убии, живущие
на правом берегу Рейна (в районе Кёльна), просили у римлян помощи и защиты от
свевов, то он. Цезарь, может дать убиям распоряжение в обмен на эту защиту
принять на свою территорию узипетов и тенктеров.

Послы заявили, что им необходим трехдневный срок для ответа, и просили Цезаря
приостановить на это время продвижение его армии. Цезарь же, находя эту просьбу
лишь уловкой, рассчитанной на то, чтобы германцы могли дождаться возвращения
своей конницы, отправленной за провиантом, продолжал свой марш и подошел к
германскому лагерю на расстояние около 30 тысяч шагов (18 километров). Тогда
снова явились германские послы с теми же самыми просьбами. Цезарь на сей раз
обещал продвинуться лишь на небольшое расстояние, чтобы найти воду, и якобы
приказал своей коннице, которая шла в авангарде, не вступать в бой с
неприятелем.

Тем не менее в тот же день произошло кавалерийское сражение благодаря
внезапному и коварному, по словам Цезаря, нападению неприятельской конницы.
Германский отряд, в котором было всего около 800 всадников, напал на 5 тысяч
галльских всадников из армии Цезаря и обратил их в позорное бегство. Поэтому
когда на следующий день в римский лагерь явилось большое посольство, в составе
которого было много германских князей и старейшин, принося извинения за
вчерашний инцидент и снова заверяя в своем стремлении к миру, то «обрадованный
их приходу Цезарь велел, вместо ответа, схватить их и тотчас же двинулся с
войском вперед, приказав проявившей трусость коннице идти в арьергарде».

Нападение римской армии было для германцев совершенно неожиданным. Они не
смогли оказать организованного сопротивления и обратились в беспорядочное
бегство, во время которого многие были зарублены, многие потонули при попытках
переправиться вплавь через реку. По утверждению Цезаря, общее количество
германцев в лагере (очевидно, включая женщин и детей) достигало 430 тысяч
человек.

Победа была полной, но реакция на нее в Риме оказалась далеко не единодушной.
По всей вероятности, Цезарь действовал слишком беззастенчиво и слишком явно
нарушил традиционные «правила войны», что было недопустимо для чести римского
оружия, даже если речь шла о военных действиях против варваров. Во всяком
случае нам известно о намерении сената направить в Галлию специальную комиссию
для расследования дела, «а некоторые, — по выражению Светония, — прямо
предлагали выдать его неприятелю». Плутарх излагает весь эпизод более подробно
и уточняет довольно неопределенный оборот речи Светония. Он говорит о том, что
выдачи Цезаря варварам за совершенное им клятвопреступление (очевидно, за
«противозаконный» захват послов) требовал прежде всего Катон. Конечно, дело
пытались раздуть политические противники Цезаря, но все же характер этого
эпизода в целом был по всем признакам таков, что он давал для подобной
возможности вполне приемлемый и достаточный предлог. Цезарь, по всей
вероятности, принял через своих сторонников необходимые контрмеры — насколько
нам известно, никакой сенатской комиссии не было создано и дальше словесных
заявлений дело не пошло.

Кампании 55 — 54 гг. примечательны главным образом тем, что римские войска
впервые перешли через Рейн, а также дважды переправлялись на территорию
Британии. Эти оба предприятия, несмотря на то что они в значительной мере носили
характер демонстрации, военного набега и не привели ни к каким территориальным
приобретениям, тем не менее имели большое политическое и военное значение.

Цезарь в «Записках» подчеркивает, что у него был ряд серьезных причин,
побудивших его перейти Рейн. Главная из них заключалась в том, чтобы
продемонстрировать мощь римского оружия, доказать германцам превосходство этого
оружия, причем на их собственной территории. Были, конечно, и другие, более
частные, но зато более конкретные причины. Так, когда Цезарь потребовал выдачи
той части конницы узипетов и тенктеров, которая, будучи послана за провиантом,
не принимала участия в последнем сражении, а ныне укрылась за Рейном, то в
полученном им ответе весьма недвусмысленно подчеркивалось, что у него нет ни прав,
ни оснований распоряжаться на зарейнской территории. И наконец, племя убиев,
вступившее в союз о римлянами, присылавшее к Цезарю послов, выдавшее ему
заложников, все более и более настоятельно просило его о помощи и защите от
своих старых врагов — свевов.

Таким образом, римские легионы впервые переступали через Рейн и вторгались на
те земли, которые ими же самими считались исконно принадлежащими германским
племенам. Это первое более тесное соприкосновение с германцами и их территорией
привело к тому, что Цезарь в своих «Записках» дал довольно подробное описание
нравов и образа жизни германцев.

Описание Цезаря рисует германцев на довольно ранней ступени общественного
развития. Их основными занятиями были охота и война; земледелием они занимались
нерегулярно. Поэтому питались они главным образом мясом, молоком, сыром.
Частной собственности на землю у германцев не существовало, но каждый род мог
получить по решению старейшин земельный участок любой величины. Однако участок
предоставлялся во владение рода всего лишь на один год, для того чтобы люди не
стремились к земельной собственности и ее расширению и чтобы страсть к
приобретению, богатству не вытеснила более благородной страсти к войне.

С малых лет германцы укрепляли свое тело трудом и соответствующими
упражнениями. До двадцати лет они сохраняли целомудрие, и вообще наибольшим
почетом у них пользовались неженатые. В военное время германцы избирали
полководцев, которые имели право жизни и смерти в отношении всех своих
подчиненных, В мирное время племя в целом не имело общего вождя, но во главе
каждого округа, пага, стоял свой магистр, обладавший судебной властью. Религия
германцев была примитивной: в отличие от галлов они поклонялись Солнцу, Луне и
богу огня (которого Цезарь на римский лад именует Вулканом).

Когда-то галлы превосходили германцев храбростью, вели с ними успешные войны,
основывали колонии за Рейном. Теперь же положение изменилось: германцы
благодаря простому и строгому образу жизни сохранили все свои боевые качества,
галлы же вследствие близости к римским владениям испытали пагубное влияние
богатства и роскоши, разложились, утеряли прежнюю боеспособность и теперь сами
признавали превосходство германцев над собой.

Описание Цезаря, очевидно, должно быть распространено на все племена, жившие за
Рейном, так как у римлян, в том числе и у Цезаря, не возникало никаких сомнений
относительно того, что все зарейнские территории населены именно германскими
племенами. Но так ли это было на самом деле?

Интересно отметить, что в последнее время этот вопрос вызывает в науке, и в
первую очередь среди немецких археологов и этнографов, определенные сомнения.
Например, считают, что слово «германцы» закрепилось за восточными соседями
кельтов скорее всего по ошибке. Первоначально так именовали (видимо, по самоназванию)
лишь северных соседей кельтов, и только римляне (в частности, сам Цезарь!)
распространили это название на всех варваров, обитающих к востоку от Рейна. На
самом же деле, если иметь в виду эти огромные территории и их население, то,
вероятно, следует говорить «о германских германцах, о негерманских германцах, о
племенах, ложно называемых германцами, и о тех, кто не называл себя германцами,
но все же, видимо, были ими». Так примерно определяют сложный состав зарейнских
племен современные археология и этнография.

Каким же образом был совершен первый переход римских войск через Рейн? Он был
совершен чрезвычайно эффектно — по специально выстроенному мосту. Цезарь пишет,
что переправу на судах — и это более или менее понятно — он считал небезопасной
и, кроме того, несоответствующей — что понять, пожалуй, уже значительно труднее
— его личному достоинству и достоинству римского народа. Поэтому в течение
десяти дней был построен мост, по которому на одиннадцатый день войско Цезаря
перешло на правый берег Рейна.

Этот мост чрезвычайно знаменит. Цезарь в своих «Записках» подробно описывает
его строительство, Однако, несмотря на описание, многое остается неясным:
существуют попытки реконструкции моста, его модели, хранящиеся в музеях,
существует, наконец, довольно обширная литература, посвященная возведению
моста.

Но как бы то ни было, мост через Рейн и переход войска по мосту оказались
весьма эффективным средством. На правом берегу Рейна Цезарь был встречен
посольствами различных племен; все они обращались с просьбами о мире и дружбе и
готовы были предоставить заложников. Цезарь же направился прежде всего в
область сугамбров, поскольку именно это племя дало убежище коннице узипетов и
тенктеров и столь высокомерно отвечало Цезарю на его требование о выдаче отряда.
Но сугамбры со всем своим имуществом скрылись в лесах, и Цезарь, предав огню их
сеяния и скосив их- хлеб, продвинулся в область убиев, которым он обещал защиту
от свевов. Но и свевы, как только им стало известно о переходе римлян через
мост, созвали совет вождей и на этом совете приняли решение: жителям покинуть
города и села, жен, детей и имущество спрятать в лесах, всем, способным носить
оружие, собраться в определенном месте (в центре их владений) и готовиться к
решительному сражению.

Цезарь был вполне удовлетворен результатами зарейнской экспедиции. Все причины,
побудившие его предпринять этот поход, были реализованы, все цели достигнуты:
сугамбры отмщены; убии освобождены от гнета и угроз свевов; все германские
племена поняли, какова мощь римского оружия. Таким образом, проведя в
зарейнских областях всего 18 дней и даже не повидав врага. Цезарь вернулся как
победитель в Галлию. Мост через Рейн по его приказанию был разрушен.

После этого Цезарь начинает готовиться к экспедиции в Британию. Она состоялась
осенью 55 г. и была предпринята силами двух легионов. По существу речь шла еще
о рекогносцировке, поскольку Британия представлялась римлянам загадочным
островом, где их могли ожидать любые неожиданности. Однако развитие событий в
самой Галлии предопределяло необходимость более тесного знакомства с Британией.
Во-первых, существовали бесспорные связи между кельтами как по эту, так и по ту
сторону пролива; кельты с Британских островов даже принимали довольно активное
участие в прошлогодней войне венетов с римлянами. Во-вторых, Британия слыла
богатой страной, причем богатой не только зерном и скотом, но, по слухам, и
металлами: железом, серебром, золотом.

Отправляясь в незнакомую страну, Цезарь предпринял ряд мер предосторожности. На
предварительную разведку он послал на военном судне одного из своих офицеров,
который ознакомился со страной только с борта корабля, не рискнув даже сойти на
берег. Когда же к Цезарю прибыли послы от некоторых британских племен, то,
отпустив их обратно, Цезарь направил с ними некоего Коммия, которого он сам
провозгласил царем побежденного им галльского племени атребатов. Коммию было
поручено вести агитацию в пользу того, чтобы британские общины добровольно и
без сопротивления подчинились Риму. Однако эта дипломатическая миссия не увенчалась
успехом: Коммий, как только прибыл в Британию и высказал предложения Цезаря,
сразу же был арестован, заключен в темницу и освобожден лишь тогда, когда
римляне, высадившись на острове, одержали первую победу.

Для переправы в Британию Цезарь использовал флот, который был им подготовлен и
собран во время военных действий против венетов. Однако высадка войска прошла
не легко, римлянам было оказано серьезное сопротивление. Завязалось
ожесточенное сражение. В конечном счете победа оказалась на стороне римлян, но
она была не полной. Римляне не смогли преследовать разбитого противника:
внезапно поднялась сильная буря, и римская конница, несмотря на все старания,
не сумела совершить высадку на берег.

Все же после первого успеха римлян мир был заключен. К Цезарю стали являться
вожди не только прибрежных, но и более отдаленных общин, выдавались заложники,
делались заявления о полной покорности. Но вместе с тем положение римлян было
далеко не блестящим: их военные и транспортные суда пострадали от новых бурь,
конница отсутствовала, продовольственные запасы были ничтожными.

Учитывая эти обстоятельства. Цезарь срочно начал ремонт оставшихся кораблей и
одновременно готовился к возможному нападению со стороны варваров. Оно не
заставило себя долго ждать. Британцы решили использовать благоприятную для них
ситуацию, и однажды, когда один из легионов был отправлен за провиантом, они
совершили на него внезапное нападение, используя конницу и даже боевые
колесницы. Однако Цезарю с несколькими когортами удалось вовремя подоспеть на
помощь, и атака была отбита. Через несколько дней британцы завязали новый бой у
римского лагеря, но и на сей раз были разбиты и обращены в бегство. Тем не
менее Цезарь решил, видимо, больше не искушать судьбу и при первой же
благоприятной погоде, посадив своих воинов на отремонтированные или уцелевшие
суда, отплыл от негостеприимного острова и благополучно (он потерял лишь два
грузовых корабля) достиг материка.

Эта первая британская экспедиция в военном отношении ничего не дала, скорее
оказалась неудачной. Однако общественный ее резонанс, как и впечатление от
похода за Рейн, был весьма велик. Сенат по отчету Цезаря за истекший год
назначил двадцатидневное благодарственное молебствие. И хотя Катон и его
сторонники, видимо, именно в это время попытались привлечь Цезаря к
ответственности за клятвопреступление, о чем уже говорилось выше, но то была
попытка с явно негодными средствами, а успехи Цезаря, блеск его побед,
романтика его походов вызвали восторженные отзывы даже таких людей, как Катулл
или Цицерон, которых никто не мог заподозрить в особых симпатиях к Цезарю.

В следующем, 54 г. Цезарь начинает подготовку к новой британской экспедиции.
Она была задумана в гораздо более широких масштабах. Поэтому основная задача
заключалась в подготовке флота — следовало переправить в Британию 5 легионов и
2 тысячи всадников. Отдав соответствующие распоряжения своим легатам, сам
Цезарь, как и обычно, отправился на зиму в Цизальпинскую Галлию, где занялся
разбором очередных судебных дел, в то же время расширяя свою клиентелу и
укрепляя дружественные связи с местной знатью. В конце мая он вернулся к
войску. Любопытно, что эту свою поездку Цезарь использовал в несколько
неожиданном плане: им было за это время написано грамматическое исследование
«Об аналогии» (в 2-х книгах), к сожалению до нас не дошедшее.
Прибыв на зимние квартиры своих войск. Цезарь убедился, что подготовка к
походу, в частности строительство и ремонт кораблей, почти закончена. Поэтому
он отдает распоряжение собрать весь флот в гавани Ития (т. е. в Булони). Но
если с чисто военной подготовкой нового похода все обстояло благополучно, то
гораздо сложнее оказалась политическая ситуация. Хотя, как не раз об этом
доносил в Рим сам Цезарь, война в Галлии считалась оконченной. Галлия завоевана
и якобы замирена, на самом деле тот же Цезарь лучше, чем кто-либо другой, знал,
что это не так. Галлы — причем в данном случае следует иметь в виду именно
широкие слои населения — никоим образом не примирились с римским господством.
Оно держалось главным образом на том, что среди галльской знати существовали
многочисленные римские «партии», группировки. Цезарю приходилось все это
учитывать и неустанно лавировать, одних задаривая и приближая к себе, других
держа в узде. Так, для племен карнутов, атребатов, сенонов Цезарь провозгласил
«царями» преданных ему людей из местной знати; у эбуронов он признал их вождей,
а когда дело касалось эдуев, секванов и суессионов, он решительно выступал
против единоличного правления и поддерживал существовавшие здесь
аристократические «сенаты», Таким образом, и в смысле форм господства тоже
приходилось вести достаточно гибкую политику. Кроме того. Цезарь весьма
покровительствовал распространенному у галлов обычаю, согласно которому более
мелкие и слабые племена становились клиентами племен более могущественных,
ведущих. Такими ведущими племенами Цезарь признавал эдуев иремов.

Но, несмотря на эту тонкую и сложную политическую игру. Цезарь прекрасно
понимал, что Галлия подобна тлеющему костру, который в любой момент и
совершенно неожиданно может вспыхнуть с новой силой. Вот почему, когда перед
новым походом в Британию выяснилось, что племя треверов во главе с одним из
своих вождей, Индутиомаром, начинает уклоняться от связей с римлянами, не
подчиняется приказам, исходящим из римского лагеря, и, по слухам, вступило даже
в какие-то сношения с зарейнскимя германцами. Цезарь решил предпринять
карательную экспедицию и с четырьмя легковооруженными легионами и 800
всадниками направился в область треверов.

До военных действий дело, однако, не дошло. Соперничавший с Индутиомаром другой
знатный тревер, по имени Цингеторикс, возглавил проримскую группировку,
оказавшуюся гораздо могущественнее сторонников Индутиомара, и последнему ничего
не оставалось, как явиться в лагерь Цезаря и сдаться на милость победителя. Он
привел с собой 200 знатных заложников, в том числе и собственного сына.

После этого Цезарь направился к месту сбора своего экспедиционного корпуса (т.
е. в Булонь), куда к этому же времени подошла галльская конница (4 тысячи
всадников) во главе с вождями многих галльских общин. Но здесь произошел новый
конфликт. Дело в том, что некоторых вождей (тех, в чьей преданности он не
сомневался) Цезарь решил оставить в Галлии, других же брал с собой в поход как
бы в качестве заложников. Против этого выступил знатный эдуй Думнориг, с
которым у Цезаря были старые счеты, и, отказываясь принять участие в британской
экспедиции, он подбивал к тому же самому и других знатных галлов. Когда после
почти месячного ожидания благоприятной погоды Цезарь смог наконец дать приказ о
погрузке на суда, Думнориг с группой своих соотечественников самовольно
удалился из лагеря. Задержав из-за этого свой отъезд. Цезарь послал в погоню за
Думноригом конный отряд с приказом убить его в случае сопротивления. Так и
произошло. Думнориг, громко крича, что он «свободный человек свободного
государства», действительно оказал сопротивление и был тут же на месте убит.

Только после этого экспедиционный корпус снялся с лагеря и направился к берегам
Британии. Высадка произошла на следующий день, около полудня, и на сей раз при
высадке на берег римляне не встретили сопротивления: как выяснилось через
пленных, британцы были устрашены мощью римского флота (в нем в общей сложности
насчитывалось до 800 кораблей!). В результате второго посещения Британии Цезарь
дал в своих «Записках» описание страны и обычаев ее населения. Однако это еще
более краткий и, несомненно, более поверхностный очерк, чем описание германцев
(не говоря уже о галлах).

Если при высадке на остров римляне, как уже сказано, не встретили
сопротивления, то вскоре положение резко изменилось. Британские общины собрали
и выставили многочисленное войско, подчиненное единому командованию. Таким
верховным командующим был провозглашен с общего согласия Кассивеллаун,
могущественный вождь и опытный военный руководитель, владения которого
простирались к северу от Темзы.

Между войском римлян и ополчением британских племен произошел ряд крупных
столкновений. И хотя Цезарь всячески старается подчеркнуть, что исход боев
каждый раз оказывался в пользу римлян, но, во-первых, победы давались не легко,
а, кроме того, добиться решающего и крупного успеха так и не удалось. Британцы
под руководством своего умелого вождя вели по существу партизанскую войну, а
такую войну в результате какого-то одного генерального сражения выиграть
невозможно.

В ходе военных действий Цезарю удалось форсировать Темзу, а затем прорвать
оборонительные сооружения в «городе» Кассивеллауна (возможно, в Веруламии,
неподалеку от Лондона), но решающим оказалось то обстоятельство, что сначала
тринобанты, сильнейшее из британских племен, а затем и некоторые другие племена
отпали от Кассивеллауна и решили сдаться Цезарю. Была сделана еще одна попытка
неожиданно атаковать римский лагерь, но, когда она окончилась неудачей,
Кассивеллауну не оставалось ничего другого, как вступить в переговоры с
Цезарем. Для последнего это тоже было лучшим выходом из положения, тем более
что он стремился вернуться на зиму в Галлию, ибо у него, видимо, существовали
достаточные основания опасаться там волнений, быть может, даже восстания.

Поэтому, получив от Кассивеллауна заложников и установив на будущее размер
ежегодной дани, Цезарь посадил свое войско и многочисленных пленных на суда и в
два приема переправил их на материк. По существу обе британские экспедиции в
смысле реальных результатов отнюдь не оправдали возлагавшихся надежд: они не
привели ни к территориальным приобретениям, ни к захвату той огромной добычи,
тех несметных богатств, слух о которых не только воодушевлял войско Цезаря, но
и усиленно распространялся перед походом в самом Риме.

Таковы основные события, развернувшиеся на галльском театре войны после
совещания в Луке и вплоть до кануна всеобщего галльского восстания. Они
характеризуют и освещают деятельность Цезаря за эти годы. Каково же было
положение двух других участников совещания? Для ответа на этот вопрос следует
попытаться дать характеристику не только их собственной деятельности, но и
общей политической ситуации в римском государстве.

Незадолго до совещания в Луке вернулся из изгнания Цицерон (57 г.). Конечно,
это возвращение было немыслимо, пока снова не окрепло положение олигархических
группировок сената и одновременно не пошатнулись положение и популярность
Клодия. Не последнюю роль сыграло также и то обстоятельство, что в связи с
наладками Клодия на Помпея последний оказал решающее содействие возвращению
Цицерона. Поскольку Клодий, организовав отряды своих клиентов, отпущенников и
рабов, не останавливался перед вооруженными столкновениями на улицах Рима,
угрожал жизни и имуществу своих политических противников, то противоположной
стороной скоро было найдено противоядие: избранные трибунами на 57 г. Тит Анний
Милон и Публий Сестий начали действовать аналогичными методами, т. е., собрав
такие же вооруженные отряды, выступили против Клодия на стороне сената.
Особенно активно действовал Милон. Бурные сходки, беспорядки, вооруженные
стычки стали повседневной деталью общественной жизни Рима. Ко всему этому
добавилась дороговизна и нехватка продовольствия, что еще больше содействовало
возбуждению населения. Начинался период анархии, которая в ближайшие годы
развернулась е небывалой силой. Эти обстоятельства и дали желанный предлог
чувствовавшему себя обязанным перед Помпеем Цицерону выступить с инициативой
вручения Помпею чрезвычайных полномочий по снабжению Рима продовольствием. Эти
особые и весьма широкие полномочия были, как уже упоминалось, Помпею вручены.

Все это происходило еще до совещания в Луке, но решающие события развернулись
после него. Совместный консулат Красса и Помпея (55 г.), пожалуй, ничем более,
кроме выполнения решений, принятых в Луке, не примечателен. Назначенные
консулам провинции были распределены следующим образом: Помпей получал на пять
лет обе Испании — Ближнюю я Дальнюю, Красс на такой же срок — Сирию. Но если Помпей
вовсе не стремился покинуть Рим и управлял своей провинцией только через
легатов, то Красс, рассматривавший наместничество как давно желанную для него
возможность совершить блестящий и победоносный поход, отправился в Сирию
вопреки обычаю даже до окончания срока своего консульства. Намечаемый Крассом
поход предполагал военные действия против нового и серьезного соперника Рима на
Востоке — Парфянского государства. Но он строил еще более грандиозные планы,
называя восточные походы Лукулла и Помпея детскими забавами, мечтая о Бактрии и
даже Индии. Кстати, идею подобного похода, который в случае удачи сулил его
руководителю лавры нового Александра Македонского, подогревал своими письмами
из Галлии не кто иной, как Цезарь.

Самостоятельное Парфянское государство возникло в середине III в. до н. э. на
территории державы Селевкидов. Пришедшая к власти династия Аршакидов считала
себя преемниками древних персидских царей. К концу II в. до н. э. Парфянское
государство достигает наибольшего территориального расширения, простираясь от
Инда до Евфрата и включая в свой состав такие области, как Мидия, Вавилония,
Месопотамия (со столицей Ктезифоном на Тигре).

Отправившись со своим войском из Брундизия, Красс в 54 г. вторгся на территорию
парфянских владений в Месопотамии и захватил ряд городов. Начало похода было
вполне удачным. Однако, отведя войска на зимние квартиры в Сирию, он, по мнению
Плутарха, совершил первую ошибку, тогда как ему следовало продвинуться дальше,
заняв Вавилон и Селевкию, города, враждебные парфянам. Тем не менее,
перезимовав и дождавшись своего сына Публия, который прибыл к нему из Галлии от
Цезаря, украшенный различными знаками отличия за доблесть, и привел с собой
отборный отряд в 1000 всадников, Красс ранней весной 53 г. снова перешел Евфрат
и двинулся в глубь Парфии.

Этот поход был подготовлен недостаточно тщательно. Маршрут оказался крайне
трудным: он пролегал по песчаной, безводной местности, отступавшие парфяне
уничтожали на своем пути все, что только можно, местные проводники римского
войска находились с ними в тайных сношениях. Дав заманить себя в глубь страны,
что было второй и роковой ошибкой, Красc вынужден был со своим усталым от тягот
похода войском принять генеральное сражение (битва при Каррах, 53 г.). Римляне
потерпели полное поражение, серебряные орлы — знамена римских легионов — были
захвачены противником, молодой Красс героически погиб в бою, а через несколько
дней при отступлении римских войск был предательски убит во время переговоров и
Красс-отец. Его отрубленные голова и руки были отправлены к царю Ороду,
находившемуся в это время в Армении. На одном из придворных пиров, под чтение
«Вакханок» Еврипида эта голова была продемонстрирована всем участникам
торжества, что и вызвало общий восторг. Так закончился этот поход, из которого
только жалкие остатки армии, состоявшей в начале похода из семи легионов и 4
тысяч всадников, вернулись в Сирию. Уже давно ни одна военная кампания, которую
вели римляне, не оканчивалась для них таким сокрушительным и бесславным
поражением.

Пока развертывались все эти события как на галльском, так и на сирийском
театрах войны, политическая обстановка в Риме становилась все более
напряженной. Третий член триумвирата, Помпей, как известно, остался в Риме,
точнее, под Римом, поскольку он как проконсул не имел права переступать
городской черты. Кроме того, он продолжал пользоваться своими чрезвычайными
полномочиями по снабжению города продовольствием. Такое своеобразное и
необычное положение сулило ему в данной ситуации определенные выгоды. С одной
стороны, он был как бы вне той борьбы, тех низкопробных интриг и подкупов, с
особой силой развернувшихся в 54 г. по мере приближения выборных комиций, с
другой — он мог вмешаться в эту борьбу в любой подходящий, с его точки зрения,
момент.

Действительно, интриги и подкупы достигли таких размеров, что консульские
выборы не смогли состояться в обычный срок, и 53 год начался без высших
магистратов. Все это приводило к тому, что в окружении Помпея и даже среди
некоторой части сенаторов все чаще стали называть его имя как имя возможного
диктатора, ибо диктатура представлялась сейчас многим единственным средством
борьбы против анархии.

Однако подобное положение Помпея наряду с бесспорными преимуществами таило в
себе и определенные опасности. Так, чрезвычайно осложнялпсь его отношения с
Цезарем. Правда, пока это еще не бросалось в глаза; наоборот, оба союзника
стремились подчеркнуть свое единение. Они оказали нажим на Цицерона, заставив
его выступить защитником на процессе Публия Ватиния, а затем и Габиния. Кстати,
процесс Габиния и вся египетская авантюра (т. е. предпринятый им без разрешения
сената поход в Египет) были настолько скандальным делом, что, несмотря на
поддержку триумвиров и защиту лучшего адвоката, Габиний все же был осужден и
изгнан. Но были и другие, пожалуй более существенные, примеры единства и
солидарности триумвиров: так, когда в конце 54 г. или в начале 53 г. Цезарь
обратился из Галлии к Помпею с просьбой о присылке войск в связи с понесенными
им потерями, то Помпей, как это подчеркивает сам Цезарь в «Записках»,
«по-дружески» направил в Галлию набранный им легион.

Но подспудно, в самой глубине, оставаясь пока незримым для стороннего
наблюдателя, отчуждение между бывшими союзниками непрерывно росло. Оно было
обусловлено прежде всего развитием политической борьбы. Соперничество Цезаря и
Помпея, соревнование за первенство в Риме вытекали из самой политической
ситуации. Если Цезарь с присущими ему энергией и упорством ныне стремился к
тому, чтобы стать первым, то Помпей, фактически уже будучи первой фигурой в
Риме, никоим образом не мог скатиться вниз хотя бы на одну ступень и
удовольствоваться второстепенной ролью, тем более что все обстоятельства
складывались, как уже говорилось, именно в его пользу.

В конце августа или в начале сентября 54 г. — Цезарь в это время совершал свой
второй поход в Британию — умерла его дочь Юлия, жена Помпея. Она пользовалась
большой и искренней любовью как отца, так и мужа. И хотя обычно историки
подобным причинам, когда речь идет о каких-либо крупных политических событиях,
не придают серьезного значения, тем не менее это едва ли справедливо. Так и в
данном случае.

Юлия безусловно служила важным посредствующим звеном в той цепи, которая
связывала ее отца с ее мужем. Как дочь Цезаря, она была вообще популярна в
Риме: это доказали ее похороны. Несмотря на протесты консула Луция Домиция и
некоторых трибунов, народ добился ее торжественного погребения на Марсовом
поле. Конечно, это была одновременно демонстрация любви и уважения по отношению
к ее отсутствующему отцу, который со своей стороны не остался в долгу и ответил
при первой возможности устройством великолепных гладиаторских игр, посвященных
памяти Юлии. Но все это, конечно, не могло быть приятно Помпею и уж никак не
содействовало укреплению его отношений с Цезарем.

В 53 г. погиб Красc. Поскольку он часто ссорился с Помпеем и Цезарю приходилось
их неоднократно мирить, то возможно, что в «союзе трех» он играл роль
своеобразного амортизатора. Теперь его смерть даже формально превращала этот
союз в некий дуумвират. Но она, вместо того чтобы теснее сблизить оставшихся в
живых членов союза, наоборот, скорее содействовала обострению их
взаимоотношений. Tres faciunt collegium даже в политической борьбе, но когда
остаются двое, они всегда соперники.

В начале 52 г. в Риме произошло событие, чреватое серьезными последствиями. Как
это уже стало входить в обычай, 52 год тоже начался без высших магистратов.
Общая обстановка была крайне напряженной. Особенно обострились отношения между
Клодием и Милоном, поскольку каждый из них выдвинул свои кандидатуры на 52 г.:
Милон претендовал на должность консула, Клодий — на должность претора. Пока что
происходили непрерывные стычки между их отрядами, а срок проведения выборных
собраний, в частности по причине царящих беспорядков, все время отодвигался.

18 января 52 г. на Аппиевой дороге, недалеко от Рима, произошла случайная
встреча Клодия с Милоном. Оба ехали в сопровождении своей свиты, состоящей из
клиентов и рабов. Сами они, как рассказывает Аппиан, не обратили внимания друг
на друга и проехали мимо. Но вдруг один из рабов Милона неожиданно набросился
на Клодия и нанес ему удар кинжалом в спину. Конюх перенес истекавшего кровью
Клодия в ближайший постоялый двор. Тогда со своими людьми туда же явился Милон,
и кто-то из них прикончил умирающего Клодия.

Когда тело Клодия было доставлено в Рим и слух об убийстве распространился по
городу, возбужденная толпа окружила его дом. Тело было сначала выставлено на
рострах, затем толпа перенесла его в Гостилиеву курию (где обычно происходили
заседания сената); из скамей и кресел сенаторов был разложен костер; в
результате сгорела и сама курия и ряд соседних здании.

Волнения в Риме, связанные с убийством Клодия, продолжались несколько дней.
Сенат был вынужден наконец назначить интеррекса. Однако и эта мера не покончила
с анархией. Поэтому снова встал вопрос о диктатуре и снова называлось имя
Помпея, который, по словам Аппиана, «имел в своем распоряжении достаточно
войска, как кажется, любил народ и уважал сенат, был воздержан в жизни,
благоразумен и доступен для просьб».

Но Помпей и стремился к единоличной власти и боялся ее. Он колебался, он вел
переговоры как с Цезарем, так и с сенатом. В результате он достиг устраивающего
его компромисса с обеими сторонами. Цезарь предлагал ему новый вариант
родственных связей: он, Цезарь, выдает за Помпея свою внучатую племянницу
(сестру будущего императора Августа), а сам женится на дочери Помпея. Новый
типичный пример династического брака! Однако Помпей отклонил это предложение,
обещав, вероятно, в качестве компенсации добиться для Цезаря права заочно
баллотироваться на консульских выборах на 48 г. (т. е. по истечении полномочий
Цезаря по управлению его провинциями).

Компромисс с сенатом — поскольку сенаторы, как и сам Помпей, и хотели диктатуры
и боялись ее — выглядел так: по хитроумному предложению Марка Бибула,
поддержанному Катоном, Помпей избирался консулом без коллеги (sine collega), т.
е. почти диктатором. Но именно почти, ибо в отличие, скажем, от диктатуры Суллы
фактически единоличная власть Помпея была все же ограничена как сроком, так и
ответственностью перед сенатом. Кроме того, предполагалось, что в дальнейшем
второй консул будет все-таки избран, что и произошло, когда Помпей женился на
дочери Квинта Метелла Сципиона. Именно Метелл в августе 52 г. был избран консулом
и коллегой Помпея.

Этот брак и в особенности это новое родство никак нельзя считать политически
нейтральными. Метелл Сципион был известен как явный противник Цезаря, и он же
мог считаться надежным посредником, связующим звеном между Помпеем и олигархическими
кругами сената. Как знать, быть может, в тех условиях все эти матримониальные
комбинации более убедительно и наглядно, чем что-либо другое, дали понять
Цезарю, сколь серьезно намечающееся расхождение между недавними союзниками и
сколь далеко идущими последствиями оно чревато.
обытия развернулись следующим образом. Вскоре после
возвращения из Британии Цезарю стало известно, что истекавший год вследствие
засухи был в Галлии неурожайным. Поэтому ему пришлось отступить от обычного
порядка при размещении своих войск на зимние квартиры, рассредоточив их по
различным галльским общинам. При таком размещении, очевидно, было легче
справиться с нехваткой продовольствия. Сам Цезарь на сей раз решил остаться в
Галлии, пока зимние квартиры легионов не будут укреплены. В качестве главной
квартиры временно был избран город Самаробрива (Амьен). Однако ближайшие
события показали, что этой зимой Цезарю вообще не придется покидать Галлию.

Один из недавно набранных легионов, точнее, полтора легиона, т. е. 15 когорт,
под командованием Кв. Титурия Сабина и Л. Аврункулея Котты были размещены и
области эбуронов (между Маасом и Рейном). Здесь и произошла первая вспышка
восстания. Как утверждает Цезарь в своих «Записках», одним из главных
инициаторов движения оказался вождь племени треверов Индутиомар, у которого
назревал конфликт с Цезарем еще перед экспедицией в Британию. Первыми же, кто
поддался его агитации, были эбуроны и их вождь Амбиорикс.

Буквально через две недели после того, как римляне обосновались в своем лагере,
эбуроны неожиданно напали на них. Однако нападение без труда было отбито. Тем
не менее оказалось, что инцидент этим не исчерпан. Амбиорикс настоял на
переговорах, во время которых он сообщил римлянам следующее: нападение на
лагерь совершено отнюдь не по его инициативе, но под давлением всей общины
эбуронов. Сам он никогда бы не выступил против римлян, так как, во-первых,
слишком многим обязан Цезарю лично, во-вторых, он не настолько глуп и
самонадеян, чтобы рассчитывать на победу над римлянами только собственными
силами. Дело же заключается в том, что на восстание решилась вся Галлия и
сегодняшний день выбран для одновременного штурма всех зимних лагерей римлян,
дабы ни один легион не мог прийти на помощь другому. Кроме того, большой отряд
германцев уже перешел через Рейн и через два дня прибудет сюда. Поэтому он,
Амбиорикс, исполнив долг галльского патриота, теперь хочет исполнить долг
благодарности и советует своему старому другу Титурию сняться с лагеря и
присоединиться к какому-либо из близ расположенных римских легионов. Он же
клятвенно обещает обеспечить римскому войску свободный и беспрепятственный
проход через территорию, принадлежащую эбуронам.

Предложение Амбиорикса произвело большое впечатление. Был созван военный совет.
Аврункулей Котта и большая часть военных трибунов считали, что без приказания
Цезаря нельзя сниматься с лагеря и что они способны устоять перед любым
штурмом. Однако после долгих споров взяло верх мнение Титурия Сабина, который
считал необходимым покинуть зимние квартиры, правда с той оговоркой, что он
отнюдь не следует советам врага, но лишь исходит из реальной обстановки.

На рассвете следующего дня римское войско выступило растянутой колонной и с
огромным обозом. Враги же поместили в лесах, в укромном месте, двойную засаду и
внезапно напали на римлян. В завязавшемся сражении все преимущества оказались
на стороне эбуронов, римское войско было застигнуто врасплох. Растерявшийся
Титурий попытался вступить в переговоры с Амбиориксом. Тот дал на это согласие,
даже гарантировал Титурию полную безопасность, но тем не менее римский
военачальник был вероломно убит. Вскоре погиб в бою и Л. Котта. Жалкие остатки
разгромленного войска отступили в покинутый ими лагерь. Римляне сопротивлялись
до глубокой ночи, но, поняв безнадежность положения, покончили с собой.

Это было поражением такого масштаба, какого еще не знали войска Цезаря.
Амбиорикс — следует отдать ему должное — решил до конца использовать
благоприятную ситуацию и продолжал действовать с необычайной энергией и
решительностью. Сначала он направился к своим соседям адуатукам, а затем в
область нервиев; их он, ссылаясь на разгром и истребление значительной части
римской армии, сумел убедить штурмовать зимний лагерь легиона, которым
командовал брат знаменитого оратора Квинт Цицерон.

Первое и неожиданное нападение эбуронов, нервиев, адуатуков осажденный в лагере
легион с большим трудом, но все же отразил. Начались спешные работы по
укреплению лагеря, которые шли теперь непрерывно днем и ночью. Столь же
непрерывно лагерь штурмовали враги. Квинт Цицерон пытался обратиться с просьбой
о помощи к Цезарю, но его посланцы и его письма перехватывались неприятелем.

Однако осажденный легион держался стойко. Тогда нервии решили повторить прием,
использованный Амбиориксом. Некоторые их вожди, лично знавшие Цицерона,
изъявили желание вступить с ним в переговоры. Получив на это согласие, они
заявили, что вся Галлия восстала, германцы перешли через Рейн, зимние квартиры
Цезаря и всех его легатов осаждены. Цицерону сообщили также о разгроме войск
Титурия и Котты и о гибели обоих полководцев. Вместе с тем вожди нервиев
уверяли, что не питают никакой вражды ни к Цицерону, ни вообще к римскому
народу: они, мол, лишь против зимних постоев на их территории и согласны
предоставить римлянам свободный проход куда угодно. Но все эти сведения,
уговоры и предложения вызвали у Квинта Цицерона совершенно иную реакцию. Он
отвечал, что римский народ не привык принимать условия от вооруженных врагов и
что он может выступить в качестве посредника между нервиями и Цезарем только в
том случае, если они сложат оружие.

После этого военные действия возобновились с удвоенной силой. Цезарь особенно
подробно описывает штурм лагеря, который произошел на седьмой день осады во
время внезапно поднявшейся бури, когда врагам удалось поджечь ряд строений в
лагере.

Наконец Цицерону все же удалось известить Цезаря о своем положении. Как всегда,
действуя быстро и решительно, Цезарь выступил ему на помощь во главе двух
легионов. Узнав о приближении римлян, галлы снимают осаду лагеря и устремляются
навстречу Цезарю. Если верить «Запискам», это была целая армия тысяч в
шестьдесят, в то время как Цезарь располагал неполными семью тысячами. Такое
соотношение сил и определило его тактику. Он не спеша и действуя осмотрительно
выбирает для лагеря наиболее выгодную позицию. Обманутые его кажущейся
нерешительностью галлы атаковали лагерь без должной подготовки, и потому, когда
римляне совершили неожиданную вылазку всеми своими силами, галлы обратились в
беспорядочное бегство, понеся серьезные потери. Цицерон и его героически
сопротивлявшийся отряд были спасены.

Между тем известие о новой победе Цезаря с невероятной быстротой дошло до
Лабиена, легион которого был размещен в стране ремов на границе с треверами (в
районе Седана). Его положение также было весьма сложным, ибо против него стоял
со своим войском сам Индутиомар. Более того, уже был намечен день штурма, и
только победа Цезаря заставила его отступить на территорию своей общины. Однако
восстание треверов вовсе не угасло и не было подавлено: Индутиомар хотел лишь
выиграть время и более тщательно подготовиться к борьбе.

Цезарь же был вынужден вернуться в район Самаробривы. Именно в это время он
принял решение остаться на зиму в Галлии, поскольку в стране было неспокойно. В
главную квартиру Цезаря все время поступали сведения о каких-то сборищах
галлов, о волнениях среди них. В этой ситуации он решает созвать съезд
галльских вождей, на котором ему пришлось действовать на основе старой, как
мир, политики кнута и пряника, или, по его собственному признанию, кое-кого
запугивать, а кое-кого ублажать и успокаивать.

Однако и эта политика не была полностью успешной: началось брожение среди
сенонов, могущественного галльского племени, которое изгнало и чуть не убило
своего царя, ставленника Цезаря. В общем в этой сложной и напряженной
обстановке ни одно галльское племя, за исключением, быть может, лишь эдуев и
ремов, не могло считаться надежным. Надо отдать честь трезвости и
непредубежденности оценок самого Цезаря: он считал подобное положение вполне
естественным и объяснял его тяготами римского владычества.

Тем временем Индутиомар готовился к новой кампании. Он всячески стремился
привлечь на свою сторону германцев из-за Рейна, однако это ему не удалось. Зато
многие галльские племена охотно откликнулись на его призыв.-Индутиомар созывает
вооруженный съезд. По галльским представлениям такой съезд равносилен началу
военных действий: на него обязаны собраться все взрослые мужчины в полном
вооружении, причем, по обычаю, кто является последним, того на глазах у всех
подвергают мучительной казни. На этом съезде Цингеторикс, зять Индутиомара,
бывший сторонником Цезаря и находившийся в его свите, провозглашается врагом;
его имущество конфисковано. Индутиомар сообщил, что через страну ремов он
намерен направиться на соединение с сенонами, а по дороге штурмовать и
разгромить лагерь Лабиена.

Последний спокойно ожидал врага. Его позиции были прекрасно укреплены как самой
природой, так и долговременной работой. Кроме того, Лабиену удалось собрать в
лагере большой отряд конницы, которую ему поставили соседние племена. Галлы,
подступив к лагерю, стали вести себя вызывающе и вместе с тем недостаточно
осторожно. Индутиомар почти ежедневно разъезжал со своей конницей около лагеря,
а его всадники метали копья через вал, вызывая римлян на бой. Выждав несколько
дней и не отвечая на провокации неприятеля, Лабиен улучил такой момент, когда
галльский отряд во главе со своим вождем врассыпную и без всякого порядка начал
удаляться от лагеря. Тогда по его сигналу из обоих лагерных ворот вылетела конница
и ринулась в погоню за галлами. Был дан строгий приказ: прежде всего настичь и
поразить Индутиомара. За его голову Лабиен назначил крупную награду. Так и
произошло: Индутиомар был убит при попытке переправиться через реку и его
голова доставлена в лагерь. Возвращаясь, всадники нагоняли и рубили всех, кого
только могли. Галлы понесли большие потери. При известии об этом сражении
эбуроны и нервии распустили свои войска, и в стране наступило на некоторое
время успокоение.

Однако Цезарь на этот счет не обманывался. Поэтому он решил произвести новый
набор войск, что и было поручено трем его легатам. Именно в это время он
обратился к Помпею, который, как уже упоминалось, в «интересах государства, а
также по дружбе» предоставил ему один легион, набранный еще в 55 г. Цезарь
возместил и ту потерю в людях, которая образовалась в результате поражения
Титурия. Вместо 15 когорт, разгромленных в этом бою, он приобрел 30 новых — его
армия состояла теперь из 10 полных легионов. Всему этому Цезарь придавал
большое значение: быстротой пополнения была наглядно продемонстрирована мощь
римского государства, подчеркнуты его неограниченные возможности.

Новая кампания, т. е. кампания 53 г., была открыта еще до окончания зимы. По
существу она носила характер превентивных действий. Прежде всего это была
карательная экспедиция против нервиев. С четырьмя легионами Цезарь неожиданно
вторгся в их страну. На сей раз нервии не смогли оказать сколько-нибудь
серьезного сопротивления, и войску Цезаря досталась огромная добыча как пленными,
так и скотом. Несчастные нервии вынуждены были снова покориться римлянам и
выдать заложников. Быстро завершив эту операцию. Цезарь отвел свое войско на
зимние квартиры.

В начале весны Цезарь, по обыкновению, собрал общегалльский съезд. На него
явились все, кроме сенонов, карнутов и треверов. Рассматривая их отсутствие как
сигнал к отпадению и восстанию и вместе с тем желая показать, что он этого не
потерпит, Цезарь перенес свою главную квартиру и продолжение съезда из
Самаробривы в город парисиев Лютецию (Париж). Это галльское племя было соседями
сенонов, но в восстании не участвовало.

Заявив на съезде о своем отношении к восставшим, Цезарь в тот же день выступил
против сенонов. Главарь и инициатор движения Аккон пытался организовать
сопротивление и приказал сельскому населению собраться под защиту городов.
Однако, прежде чем это распоряжение могло быть исполнено, выяснилось, что
римляне уже поблизости. Тогда сеноны по необходимости отказались от прежних
намерений и направили к Цезарю посольство с просьбой о помиловании. Ходатаями
за них были эдуи, под покровительством которых они состояли. Сюда же направили
своих послов и карнуты, которым оказывали покровительство ремы. Цезарь, имея в
виду более серьезные военные действия, охотно пошел навстречу послам и их
заступникам и, потребовав, как обычно, внушительное число заложников, отложил
следствие о причинах восстания и расправу с его организаторами на более позднее
время.

Замирив таким образом эту часть (т. е. северо-восток) Галлии, Цезарь все
внимание сосредоточил на главной задаче — войне с треверами и Амбиориксом.
Борьба с последним имела для него особое, даже личное значение. Он был связан
клятвенным обещанием. Дело в том, что, когда он узнал о поражении 15 когорт, о
гибели Титурия и Котты, он демонстративно перестал стричь волосы и стал
отращивать бороду до тех пор, пока не отомстит врагам. Но поскольку соседями и
союзниками эбуронов было племя менапиев, которые, кстати, никогда не направляли
к Цезарю послов с просьбой о мире, то он решил начать с вторжения в их область.
Двинувшись на неприятеля тремя колоннами, он разорил страну, предал огню
селения, захватил много пленных и большое количество скота. Менапии изъявили
покорность и выслали заложников. Предупредив их, что они не должны
предоставлять приюта Амбиориксу и не принимать его послов. Цезарь после этого
выступил против треверов. Однако здесь его упредил Лабиен.

Треверы под влиянием агитации родственников погибшего Индутиомара решили снова
напасть на Лабиена и собрали довольно крупные силы. Они уже подступали к его
лагерю, как вдруг им стало известно, что Лабиен получил от Цезаря подкрепление
(в составе двух легионов). Узнав об этом, треверы остановились, разбили лагерь
и стали тоже ожидать подкреплений. К ним должны были подойти вспомогательные отряды
германцев.

Тогда Лабиен решил сам проявить инициативу. С двадцатью пятью когортами и
большим отрядом конницы он вышел навстречу неприятелю и примерно в одной миле
от их расположения, на высоком, обрывистом берегу реки, разбил и укрепил свой
лагерь. Так как в течение нескольких дней ни та, ни другая сторона не изъявляли
желания форсировать реку, то Лабиен решил применить хитрость.

На военном совете он открыто заявил о своем намерении сняться с лагеря,
поскольку ему нет никакого смысла ожидать подхода германцев. Как и рассчитывал
Лабиен, это заявление через кого-то из галльских всадников, находившихся в его
войсках, в тот же день стало известно врагам. Военным трибунам и старшим
центурионам он дал распоряжение сниматься с лагеря ночью и как можно с большим
шумом, чтобы внушить противнику мысль о панике, чуть ли не о бегстве римлян.
Только узкому кругу командиров он открыл свой истинный план и намерения.

Как только римский арьергард выступил из лагеря, галлы, решив, что будет
непростительно упустить столь легкую добычу, переправились через реку и
пустились вслед за римлянами. Лабиен продолжал еще некоторое время отступать,
чтобы заманить все войско треверов на этот берег. Внезапно он приказывает
остановиться и сделать поворот в сторону врага. Обратившись к солдатам с
краткой речью, он построил их в боевой порядок, расположил конницу на флангах и
дал сигнал к атаке.

Не ожидавшие такого оборота дел, треверы не выдержали первого же натиска и
обратились в беспорядочное бегство. Лабиен преследовал их со своей конницей,
многих перебил, многих взял в плен, а еще через несколько дней снова покорил
всю их область. Германские отряды, спешившие треверам на помощь, узнав об
исходе сражения, вернулись домой. Туда же бежали родственники Индутиомара,
которые понимали, что встреча с римлянами не сулит им ничего хорошего.
Верховная власть над треверами была вручена Цингеториксу, ибо он во время всех
этих событий оставался верен римлянам «с самого начала и до самого конца».

Прибыв из области менапиев к треверам. Цезарь решил снова переправиться через
Рейн. Такой поход диктовался двумя причинами: во-первых, именно отсюда были
высланы треверам вспомогательные отряды, а во-вторых. Цезарь не желал, чтобы
где-то здесь нашел себе убежище Амбиорикс. Приняв такое решение, он приказал
немедленно навести мост. Так как в этом деле уже имелся определенный опыт, то
благодаря ему и необычайному усердию солдат мост был сооружен буквально за
несколько дней.

Оставив на территории треверов значительный отряд для охраны моста, а также для
предупреждения новых волнений. Цезарь с остальными войсками перешел на другой
берег Рейна. Германское племя убиев, которое еще раньше изъявило покорность и
выслало Цезарю заложников, просило пощады, подчеркивая свою невиновность.
Разобрав дело. Цезарь убедился, что они правы и что помощь треверам оказывали
не они, а племя свевов. Относительно же этих последних удалось выяснить, что
свевы, получив сведения о римской армии, отступили вместе со всеми своими
союзниками к самым отдаленным границам страны, к непроходимым лесам.

Углубляться в неизведанные области на зарейнской территории было бы слишком
большим и неоправданным риском. Но дабы германцы опасались его возвращения и не
могли больше высылать вспомогательные отряды галлам. Цезарь приказал частично
(на 200 футов в длину) разобрать мост со стороны убиев, выстроил на его
оставшейся части четырехэтажную башню, заложил сильное предмостное укрепление и
оставил для его охраны и прикрытия 12 когорт.

Теперь оставалось решить последнюю и главную задачу текущей кампании —
отомстить Амбиориксу и эбуронам. Цезарь лично возглавил этот поход и двинулся
против эбуронов через Ардуеннский лес (Арденны), простиравшийся на пятьсот с
лишним миль от берегов Рейна и границы треверов до области нервиев. Вперед была
выслана вся конница под командованием Л. Минуция Басила, и перед нею поставлена
задача: двигаясь быстро и скрытно — Цезарь запретил ему даже разводить костры
во время стоянок, — захватить самого Амбиорикса.

Однако ни Басил, ни Цезарь, несмотря на длительное и упорное преследование, не
сумели добиться успеха. Амбиориксу, который несколько раз был чуть-чуть не
захвачен, все же удавалось ускользать от своих врагов. Правда, он превратился в
жалкого беглеца, его жизнь охраняли лишь четыре преданных ему всадника. Но зато
Цезарем полностью был реализован план отмщения всему племени эбуронов. Оставив
один легион для охраны обоза, сосредоточенного в Адуатуке, где некогда стояли
Титурий и Котта, сам Цезарь силами 9 легионов, разделенных на три колонны,
вторгся в страну эбуронов. Она подверглась беспощадному опустошению; всем
соседним галльским общинам было предложено принять участие в грабеже населения.
Галлы, как сообщает Цезарь, охотно откликнулись на этот призыв. Более того, о
столь соблазнительной возможности прослышал кое-кто из зарейнских германцев, и
в один прекрасный день две тысячи всадников германского племени сугамбров
переправились через Рейн и занялись грабежами и разбоем на земле эбуронов. Они
настолько увлеклись легко доставшейся им добычей, что даже рискнули напасть на римский
лагерь в Адуатуке. Это неожиданное нападение было отбито с большим трудом.

К исходу кампании Цезарь и римская армия могли считать себя отмщенными. Страна
была так опустошена, а население настолько истреблено, что с тех пор самое имя
эбуронов навсегда исчезает из истории. Осенью Цезарь созвал очередной съезд, на
сей раз в Дукорторе (Реймс), в стране ремов. Здесь в результате проведенного
следствия о причинах восстания сенонов и карнутов был подвергнут мучительной
казни Аккон, один из главных зачинщиков возмущения. Некоторым его соучастникам
удалось бежать; они были приговорены к вечному изгнанию. Сеноны получили на
зимний постой шесть легионов, остальные войска были размещены неподалеку.
Заготовив для всей армии продовольствие. Цезарь мог наконец, по своему
обыкновению, направиться в верхнюю Италию (Цизальпинскую Галлию).
И из уст в уста передается весть, что в Риме восстание,
переворот, что Цезарь не сможет прибыть к своим войскам. Зная, что срок его
командования вообще скоро истекает и считая его положение пошатнувшимся, галлы
не хотят упустить столь выгодно складывающейся для них ситуации. В итоге всех
этих событий, слухов, надежд — новый подъем общегалльского движения.

Поэтому кампанию 52 г., несомненно, следует считать наиболее трудной, сложной, но
вместе с тем и решающей кампанией. Плутарх даже высказывает мнение, что если бы
это общегалльское восстание началось несколько позже, когда Цезарь был уже
вовлечен в гражданскую войну, то всей Италии угрожала бы не меньшая опасность,
чем во время нашествия кимвров. Сигналом к восстанию на сей раз послужило
выступление карнутов, которые в один специально назначенный день перебили в
городе Ценаб (Орлеан) всех римских граждан и разграбили их имущество. После
этого восстание начало распространяться с невероятной быстротой.

Огромный резонанс по всей стране вызвало присоединение к восставшим арвернов.
Эта община, считавшаяся самой богатой и могущественной в южной Галлии,
сохраняла до сих пор нерушимую верность Риму. Но теперь она не только приняла
участие в движении: более того, ей выпало на долю послужить тем ядром, вокруг
которого объединились другие галльские племена. Недаром еще Моммзен говорил,
что как эллины в борьбе с персами, так трансальпийские галлы в борьбе с Римом
впервые, кажется, осознали могущество своего «национального» единства.

Особая роль арвернов объяснялась еще и тем, что у них появился вождь,
поднявшийся до уровня задач общегалльского масштаба. Это был молодой человек
знатного происхождения, по имени Верцингеторикс. Он опирался в основном на
сельское население, враждебно настроенное по отношению как к своей
аристократии, так и к римлянам. Вскоре его провозглашают царем. Он действует
чрезвычайно энергично, и ему удается объединить вокруг себя более двенадцати
соседних общин. В этом союзе ему единогласным решением вручают главное
командование. Не теряя времени, он шлет часть своих войск на юг, к границам
старой римской Провинции (под командованием отважного Луктерия), а сам с другой
частью армии направляется в область еще не присоединившихся к восстанию
битуригов (они находились под покровительством эдуев).

Но в конце февраля неожиданно как для врагов, так и для своих собственных войск
в Трансальпийской Галлии появился Цезарь. Его действия были не менее быстры и
решительны. Так как Луктерий создал непосредственную угрозу Нарбону, то Цезарь
прежде всего поспешил сюда. Ему удалось в максимально короткий срок
организовать надежную линию укреплений, поместив гарнизоны во всех угрожаемых
пунктах. Этими мерами Луктерий был остановлен и оттеснен.

Затем Цезарь во главе крупного отряда (кстати, в значительной мере
навербованного в самой Галлии) перешел через Севенны, которые из-за снежных
заносов считались непроходимыми, и оказался во владениях арвернов. Этим
маневром, как он и рассчитывал, ему удалось заставить Верцингеторикса выступить
из области битуригов и двинуться обратно, в свои края. Но Цезарь не собирался
здесь надолго задерживаться: это было бы слишком рискованно. Поэтому, оставив
на несколько дней свое войско, он отправился во Вьенну, а оттуда вместе с
конным отрядом через земли эдуев — на юг, к размещенным здесь легионам. В
скором времени ему удалось стянуть в одно место все свои основные силы. Это уже
был крупный успех.

Узнав о действиях Цезаря, Верцингеторикс предпринял ответную акцию. Он двинулся
по направлению к городу Горгобина и осадил его. Город был центром племени боев,
поселенного здесь в свое время Цезарем и отданного им под покровительство
эдуям. В случае взятия города арвернами всей Галлии стало бы ясно, что Цезарь в
данное время настолько слаб, что не в состоянии помочь даже друзьям. Очевидно,
в этом и состоял умысел Верцингеторикса. Потому-то значительно раньше, чем он
предполагал и чем ему хотелось. Цезарь был вынужден выступить в поход. В
Агединке он оставил два легиона и весь армейский обоз.

Начатый поход преследовал две цели: борьба с самим Верцингеториксом, но до
встречи с ним — возмездие городам и общинам, принявшим участие в восстании.
Поэтому, идя через область сенонов, Цезарь в результате двухдневной осады занял
город Велланодун, а затем направился к столице карнутов — Ценабу. Карнуты,
рассчитывавшие на долговременную осаду Велланодуна, еще не успели подготовиться
к обороне. Поэтому, когда римляне осадили их город, они попытались ночью по
мосту через реку (Луара) бежать из него. Однако римляне заметили это, ворвались
в город, и подавляющее большинство жителей было захвачено в плен. Город,
несколько недель назад оказавшийся инициатором восстания, был жестоко наказан:
по приказу Цезаря Ценаб был подожжен и отдан на разграбление солдатам.

После этого Цезарь, перейдя Луару, направился в область битуригов. Узнав об
этом, Верцингеторикс снял осаду Горгобины и выступил навстречу Цезарю. Римляне
же успели осадить город битуригов Новиодун. Власти города заявили о своей
капитуляции, и Цезарь, как всегда, потребовал сдать оружие, лошадей и выслать
заложников. Но в ходе выполнения этих требований произошел любопытный эпизод.
Жители вдруг заметили приближавшуюся к городу конницу: то был авангард войск
Верцингеторикса.

Воодушевленные возможностью столь близкой помощи, осажденные взялись за оружие
и пытались организовать сопротивление. Цезарь тем временем направил против
появившейся конницы своих всадников. Завязалось кавалерийское сражение. Враги
потеснили римлян, но в решающий момент Цезарь послал подкрепление —
находившийся при нем отборный отряд германских всадников в 400 человек. Галлы
не выдержали такого натиска и обратились в бегство. После этого осажденные тоже
сдались, а Цезарь направился к Аварику, главному городу битуригов. Он считал,
что взятие этого города решит вопрос о подчинении всей области его власти.

Итак, Велланодун, Ценаб, Новиодун за короткий срок были взяты, Аварик находился
под угрозой нападения. Восставшие потерпели ряд явных неудач. Все это заставило
Верцингеторикса серьезно задуматься над создавшимся положением и извлечь
определенные уроки из хода кампании. В ближайшее время галлы смогли убедиться,
что эта задача оказалась ему вполне по плечу и что в его лице они имеют
достойного руководителя, способного противостоять римлянам.

Верцингеторикс разрабатывает совершенно новый план войны. Для его обсуждения он
созывает специальное собрание. В основных своих чертах этот план сводился к
следующему: галлы должны отказаться от мысли решить исход войны крупными
фронтальными сражениями. В таких сражениях римляне всегда будут иметь
преимущество, их легионы несокрушимы. Но галлы имеют безусловный перевес в
коннице. Ее следует использовать для того, чтобы затруднять римлянам
фуражировки и подвоз провианта. Добывая его, римляне неизбежно должны
разбиваться на отдельные, как правило мелкие, отряды, их-то и следует настигать
и истреблять. Кроме того, надо понять и приучить себя к тому, чтобы частные
интересы приносились в жертву общему благу, и не останавливаться перед
уничтожением своих собственных поселений и даже городов, если они недостаточно
укреплены.

Таковы основные положения нового плана галлов в трактовке Цезаря. По существу
это был план партизанской войны, которую уже однажды с успехом вели британские
кельты против римлян. Однако дальнейшие события показали, что Верцингеторикс
кое-что заимствовал и от своих противников, например использование укрепленного
лагеря.

Новый план был единодушно одобрен галльскими вождями. По приказу
Верцингеторикса в один день запылало более двадцати поселений и городов
битуригов. То же самое произошло и в соседних общинах. Всюду виднелись зарева
пожаров. На общем собрании обсуждался вопрос о судьбе Аварика (Бурж): предать
ли огню этот город, считавшийся чуть ли не самым красивым во всей Галлии, или
же защищать его. Витуриги на коленях умоляли Верцингеторикса и всех остальных
участников собрания пощадить их город, ссылаясь на его выгодное расположение.
Верцингеторикс колебался, но в конце концов был вынужден уступить их просьбам.

Осада Аварика далась римлянам нелегко. Цезарь разбил лагерь у той части города,
которая одна только и не была окружена рекой и болотами и где существовал
единственный, но и то чрезвычайно узкий доступ к его стенам. Верцингеторикс,
следовавший за Цезарем по пятам, расположился в самом неприступном месте и
всячески вредил римлянам, нападая на их отряды, рассылаемые за продовольствием.
Осадные работы для римлян были настолько тяжелы, перебои с продовольствием,
особенно с хлебом, настолько чувствительны, что Цезарь счел необходимым
обратиться к легионам и запросить их мнение относительно того, продолжать ли
осаду или отказаться от нее. Однако солдаты и при личном опросе, и через своих
командиров отвечали, что они считают отказ от незавершенной осады бесчестием и
готовы вынести любые лишения, «лишь бы отомстить за своих собратьев, за римских
граждан, погибших в Ценабе вследствие вероломства галлов».

Тем не менее при осаде Аварика Цезарь держался крайне осторожно. Так, например,
когда ему стало известно, что Верцингеторикс с отрядом конницы и легкой пехоты
покинул свой лагерь, дабы устроить засаду римлянам, Цезарь сначала, как обычно,
решил использовать благоприятный момент и ночью подступил к расположению
врагов. Но когда он убедился, что неприятель не захвачен врасплох и занимает на
высотах чрезвычайно выгодную позицию, то он, несмотря на желание солдат
ринуться в атаку, не поддался этому соблазну и, заявив, что победа стоила бы
слишком многих жертв, отвел свое войско обратно в лагерь.

Осадные работы тем временем продолжались, и уже к стенам города подводились
башни, валы и крытые галереи. Но однажды ночью враги сделали попытку поджечь
все эти осадные сооружения и одновременно предприняли отчаянную вылазку. Когда
стало ясно, что она не удалась — хотя сражение длилось всю ночь, — осажденным
оставался единственный выход: по возможности тайно покинуть город. Но из этой
попытки тоже ничего не вышло, и положение осажденных с каждым днем становилось
все более безнадежным.

Тогда наконец Цезарь решился на штурм. Город был взят, и римляне, озлобленные
трудностью осадных работ, желавшие полностью рассчитаться за резню в Ценабе, не
давали пощады ни старикам, ни женщинам, ни детям. Из общей массы жителей,
доходившей до 40 тысяч человек, уцелело всего лишь около 500 человек. Город был
взят, однако основной расчет Цезаря не оправдался: восстание вовсе не пошло на
убыль. Частный военный успех не привел к политическому выигрышу и лишь
подтвердил ранее высказанное Верцингеториксом убеждение, что Аварик и не
следовало защищать. Более того, потеря Аварика, как это ни парадоксально,
привела скорее к укреплению авторитета Верцингеторикса, что вынужден был
признать даже сам Цезарь.

Неприятнее же всего было то обстоятельство, что старые союзники римлян — эдуи
становились все менее и менее надежными. Вскоре после взятия Аварика к Цезарю
явилось от них посольство с сообщением о том, что страна накануне гражданской
войны. Такое положение сложилось потому, что за верховную власть в общине
боролись два претендента, причем оба говорили о своем законном избрании на
высшую должность и оба опирались на огромное число клиентов, родственников и
просто сторонников.

Положение действительно было достаточно серьезным. Цезарь понимал, что если
дело дойдет до кровавой бойни, то более слабая сторона неизбежно будет искать поддержки
и помощи у Верцингеторикса. Поэтому он даже пошел на то, чтобы прервать успешно
развивавшиеся военные действия, и отправился к эдуям. В Декетии он собрал
«сенат» и вождей общины; приглашены были также и спорящие стороны. Разобрав
дело. Цезарь решил спор в пользу Конвиктолитава, который был избран, по
древнему обычаю, под руководством друидов. Он, конечно, в тот момент не мог
предполагать, что в самое ближайшее время Конвиктолитав весьма своеобразно
отблагодарит его за это покровительство.

Для продолжения военных действий Цезарь принял решение разделить свои силы.
Четыре легиона во главе с Лабиеном он направил к сенонам и паризиям, чтобы
окончательно подавить сопротивление этих племен, а сам повел шесть легионов в
область арвернов к крепости Герговия. Цезарь двигался по течению реки Элавера,
а Верцингеторикс, отдав приказ разрушить все мосты, следовал на виду у Цезаря
по другому берегу. Его задача заключалась в том, чтобы не допустить переправы
римлян. Однако Цезарю удалось его перехитрить и скрытно перевести все свое
войско через реку на другой берег. После этого римляне беспрепятственно дошли
до Герговии.

Ознакомившись с местоположением города. Цезарь сразу же отказался от мысли о
штурме, ибо Герговия находилась на высоком холме и все подступы к ней были
чрезвычайно круты и трудны. Следовало подготовиться к длительной осаде, тем
более что Верцингеторикс, разбив свой лагерь под городом, расположил отряды
отдельных общин таким образом, что занял все уступы и склоны холма.

Остановка Цезаря под Герговией на долгое время, бесспорно, оказала влияние на
ход восстания в целом. Прежде всего был положен конец колебаниям и
нерешительности эдуев. Они открыто изменяют своим союзникам и покровителям —
римлянам и переходят на сторону восставших. Причем инициатором, вдохновителем
этого решения был тот самый Конвиктолитав, в чью пользу Цезарь совсем недавно
решил вопрос о верховной власти. Существовало даже подозрение, что он подкуплен
арвернами.

Однако увлечь всю общину эдуев на путь восстания без достаточно серьезных
причин было не таким простым делом. Поэтому восстание готовилось следующим
образом. В войске Цезаря уже находилась затребованная им в свое время конница
эдуев. Теперь по существовавшему условию предстояло направить к нему
10-тысячный отряд пехоты. Конвиктолитав назначил командующим этим отрядом
молодого и знатного эдуя Литавикка, с которым он заключил тайное соглашение.

Получив командование, Литавикк выступил в поход, и, когда он находился на
расстоянии примерно тридцати миль от Герговии и расположения Цезаря, он
внезапно останавливает войско, собирает солдат и командиров и обращается к ним
с речью. В этой заранее подготовленной речи он сообщает, что якобы вся конница
эдуев, находящаяся в войске Цезаря, перебита римлянами, а командиры конницы —
братья и родственники Литавикка — казнены Цезарем без всякого суда. Такая
жестокая расправа произведена вследствие обвинения в связях с арвернами. Но
если это так, то не лучше ли действительно перейти на их сторону и совместно с
ними отомстить римлянам, этим беспощадным угнетателям и убийцам! Разжигая
подобными речами ненависть к римлянам в своем войске, Литавикк одновременно
рассылает гонцов по всей общине эдуев с такими же лживыми известиями.
Когда Цезарь узнал о действиях Литавикка, он, несмотря на
огромный риск, не остановился перед тем, чтобы вывести из своего лагеря четыре
легиона и всю конницу. Быстро настигнув колонну эдуев, он бросил против них
своих всадников, причем тем знатным командирам конницы эдуев, которые
находились у него и были Литавикком объявлены убитыми, он приказал скакать
вместе с остальными всадниками, чтобы показаться своим соплеменникам и даже
обратиться к ним с воззванием. Как только это было выполнено и эдуи убедились в
обмане, они стали бросать оружие и просить пощады. Цезарь решил проявить
снисходительность, что в данной ситуации, конечно, было наиболее
целесообразным. Литавикк же со своими клиентами бежал в Герговию.

Однако попытка подавить движение эдуев в самом его зародыше не удалась. Когда
Цезарь со своими легионами возвратился в лагерь, он прежде всего узнал, что
враг, используя его отсутствие, совершил крайне опасное нападение. Затем к нему
прибыли послы от эдуев с объяснениями и оправданиями. Уже абсолютно не доверяя
бывшим союзникам. Цезарь тем не менее отвечал в таком духе: из-за безрассудства
и легкомыслия «черни» он вовсе не собирается лишать общину в целом своего
обычного расположения.

Подобная позиция Цезаря объяснялась стремлением избежать главной опасности —
всеобщего восстания эдуев. Если бы это произошло, Цезарь оказался бы начисто
отрезанным от Лабиена, в то время как последний тоже не мог похвастаться
крупными успехами. Все это, вместе взятое, как утверждает автор «Записок о
галльской войне», якобы уже в то время заставляло подумать об уходе из-под
Герговии и о необходимости объединения всех сил в каком-то одном месте. Но этот
уход никоим образом не должен был напоминать бегства. Все же страшное слово
было произнесено, и уже одно это свидетельствует о том, что никогда, с самого
начала войны, римская армия не оказывалась в столь угрожаемом положении.

Однако перед самым уходом была сделана попытка штурма города. Несмотря на во
многих деталях и, видимо, намеренно неясное, или, если так выразиться,
«камуфлирующее», описание этого штурма, бесспорно одно: он был и подготовлен и
осуществлен неудачно. Если следовать изложению хотя бы в «Записках», то
получается, что все шло хорошо, даже блестяще, пока передовые легионы,
увлеченные наступательным порывом, не оторвались настолько, что не смогли
услышать звуков трубы, т. е. сигнала к отступлению. Но не совсем ясно, почему
последовал такой сигнал и почему Цезарь не поддержал атаку своим любимым 10-м
легионом, хотя вопреки его утверждению никакого существенного результата еще не
было достигнуто. Скорее всего Цезарь просто не рассчитывал встретить такое
стойкое и мужественное сопротивление под стенами города.

По существу это была полная неудача, даже поражение. Римляне потеряли в бою
около 700 солдат, 46 центурионов. На следующий день Цезарь созвал общевойсковую
сходку. Его речь была, как всегда, искусно построена. Сначала он порицал солдат
за излишний пыл и своеволие, хотя и отдавал должное их храбрости. Затем в конце
речи он объяснил все неудачи проигранного сражения неудобством местности, чем и
«ободрил солдат». После этого в ближайшие дни Цезарь дважды демонстративно
выводил свое войско из лагеря, но так и не сумел заманить Верцингеторикса на
равнину. Сочтя, однако, что принятые меры вполне достаточны «для принижения
галльской хвастливости и для укрепления мужества своих солдат», Цезарь снял
осаду Герговии и двинулся со всеми своими силами в область эдуев.

Но неудача под Герговией, конечно, не прошла бесследно. Прежде всего на нее
реагировали именно эдуи, которые теперь открыто присоединились к восставшим. В
городе Новиодун (на Луаре), где Цезарь разместил заложников, запасы хлеба,
общевойсковую казну, багаж и закупленных им лошадей, эдуи, перебив стражу и
находившихся в городе римских торговцев, разделили захваченную добычу между
собой. Хлебных запасов оказалось столько, что часть их пришлось утопить в реке.
Не надеясь, видимо, надолго удержать город, повстанцы предали его огню.

Ситуация становилась критической, ибо теперь против римлян поднялись даже самые
испытанные их союзники, например царь атребатов Коммий. Более того, пришли в
движение белловаки, что могло угрожать нападением на позиции Лабиена с тыла. А
его положение по-прежнему было не блестящим. Попытка овладеть Лютецией не
удалась, враги предпочли сжечь город, уничтожить мосты и благодаря этому заняли
такую выгодную в тактическом отношении позицию, которая не давала возможности
Лабиену переправиться через реку (Сену) и вместе с тем не позволяла ему
вынудить противника к сражению.

На военном совете у Цезаря чуть ли не большинство присутствующих высказалось за
то, чтобы перейти Севенны, отступить в Провинцию и тем самым уберечь от
восстания хоть эти старинные римские владения. Но Цезарь отверг подобный план,
считая его трусливым и бесславным; кроме того, его весьма беспокоила судьба
Лабиена. Поэтому он принял решение соединиться с ним и, перейдя Луару, двинулся
от эдуев в область сенонов. Лабиен же получил его приказ отвести свое войско к
Агединку, куда теперь поспешил и сам Цезарь.

Но Лабиен не просто отступил к Агединку. Ему все же удалось обмануть
бдительность врагов и переправиться на левый берег Сены. Здесь произошло
крупное сражение, римляне одержали победу, и только после этого Лабиен двинулся
навстречу Цезарю, в Агединк. Через несколько дней встреча состоялась. Таким
образом, смелый и единственно правильный в тех условиях план Цезаря был
реализован: соединение обеих частей его армии осуществилось, причем вполне
благополучно и, видимо, без потерь.

Однако этот успех еще вовсе не означал общего перелома в ходе военных действий
в пользу римлян. Наоборот, все преимущества — как военного, так и политического
характера — до сих пор были на стороне восставших. В Вибракте, одном из
наиболее крупных городов эдуев, состоялся общегалльский съезд — демонстрация
еще небывалого антиримского единства. На съезде отсутствовали только ремы,
лингоны и треверы, да и то если два первых племени сохраняли верность Риму, то
треверы отсутствовали лишь потому, что были отвлечены очередными столкновениями
с германцами.

На этом съезде снова было подтверждено верховное командование Верцингеторикса и
принят намеченный им план дальнейшей борьбы. Верцингеторикс по-прежнему считал
необходимым избегать генерального сражения, но, пользуясь численным перевесом
конницы, всячески мешать римлянам добывать продовольствие и фураж. Для этого
следует самим опустошить поля и поджигать усадьбы. В качестве опорного пункта
был намечен теперь город племени мандубиев Алезия, где создавался укрепленный
лагерь и куда свозились большие запасы продовольствия.

Верцингеторикс снова рассылал своих эмиссаров по различным галльским общинам. В
частности, он сделал попытку привлечь к движению аллоброгов, которые совсем
недавно враждовали с римлянами и были с большой жестокостью покорены. Но Цезарь
имел здесь, среди местной знати, прочные позиции, и потому аллоброги не только
сохранили верность Риму, но и организовали оборонительную линию вдоль Роны.

Тем не менее положение было серьезным. Отдельные отряды повстанцев переходили
через Севенны; таким образом. Провинция все же была под угрозой, Теперь, когда
произошло объединение всей римской армии. Цезарь мог позволить себе принять
отвергаемое им прежде решение — направиться на помощь Провинции. Но так как он
знал о превосходстве неприятельской конницы и так как теперь ему неоткуда было
ждать подкреплений, то он послал своих уполномоченных за Рейн, к покоренным в
предшествующие годы германским племенам с требованием выслать ему конницу и
даже легкую пехоту.

Получив — быть может, даже сверх своих ожиданий — требуемое подкрепление.
Цезарь двинулся во главе всей армии через земли секванов по направлению к
Провинции. Тогда Верцингеторикс решил атаковать конницей растянувшуюся в походе
колонну римских войск: римляне, мол, бегут в Провинцию, очищая Галлию, и что б
они не посмели вернуться снова, нужно нанести им сейчас, когда они не готовы к бою,
решительное поражение. Воодушевленные такой перспективой, галльские всадники
дают совместную клятву: лишить возможности возвратиться домой и не допускать к
детям, родителям и женам никого из тех, кто дважды не проскачет сквозь колонну
врагов.

Галльская конница была разделена на три отряда, дабы угрожать римлянам с
флангов и напасть на походную колонну с фронта. Но и Цезарь разделил своих
всадников на три части и бросил их на врага. Сражение началось одновременно во
всех пунктах. Пехота стояла на месте, но, как только Цезарь замечал, что где-то
напор врагов особенно силен, он тотчас направлял туда несколько когорт. Исход
боя был решен наново набранной германской конницей — германцы на правом фланге
овладели гребнем возвышенности, ринувшись оттуда на врагов, потеснили их, а
затем и обратили в бегство. Остальные галльские всадники, опасаясь окружения,
стали спасаться бегством. Они бежали вплоть до реки, где стоял Верцингеторикс
со своей пехотой. Кавалерийское сражение было блестяще выиграно римлянами.

После этого начинается последний акт кампании 52 г. Верцингеторикс отводит свои
войска к Алезии, желая расположить их, как при Аварике и Герговии, укрепленным
лагерем снаружи, под защитой крепостных стен. Прибыв сюда же буквально на
следующий день и ознакомившись с положением дел на месте, Цезарь решительно
меняет свой прежний план и немедленно приступает к осадным работам, решив
окружить и город, и вражеское войско. Кстати, расположение Алезии — высота
холма, окружающие город реки — было таково, что здесь можно было добиться
успеха только планомерно организованной блокадой.

Римляне начали строить пояс укреплений вокруг города длиной в 17 километров.
Верцингеторикс пытался помешать этим работам своей конницей. Завязался новый
кавалерийский бой, как свидетельствует Цезарь, очень напряженный, и снова он
был решен германскими всадниками. Тогда Верцингеторикс принял решение отослать
свою конницу, с тем чтобы отдельные ее отряды, возвратившись в свои общины,
собирали всех способных носить оружие. Он стремится внушить им, что ситуация
резко изменилась, что делу восстания грозит смертельная опасность и что он со
своим восьмидесятитысячным войском может выдержать, исходя из имеющихся запасов
продовольствия, примерно месячную осаду. Отослав с таким поручением конницу, он
все свои войска вводит теперь в стены города.

Цезарю, конечно, становится известно от перебежчиков и пленных об этих
намерениях Верцингеторикса и о том, что на очередном общегалльском съезде
принято решение направить к Алезии огромную армию, причем от каждой галльской
общины затребован определенный контингент воинов. Всего таким путем набрано
якобы до 250 тысяч пехотинцев и около 8 тысяч всадников.

Теперь необходимо линию укреплений, сооруженную вокруг города, дополнить новой
и не менее мощной линией, обращенной уже наружу, против ожидаемого извне
галльского ополчения. Работы идут днем и ночью. Цезарь лично следит за их
ходом. Этот внешний пояс укреплений простирается по окончании работ почти на 20
километров. Кроме того, по распоряжению Цезаря внутри всех этих укрепленных
линий сосредоточивается запас хлеба и фуража примерно на тридцать дней.

И действительно, осада затянулась более чем на месяц. Проходит и тот день,
когда ожидалось прибытие галльского ополчения. В осажденном городе начался
голод. В этой тревожной обстановке было созвано совещание руководителей
обороны. Раздавались самые различные голоса, вплоть до предложений о
капитуляции. Наибольшее впечатление произвела речь знатного арверна Критогната,
который не только с негодованием отверг предложение сдаться на милость
победителей, но и возражал против попытки совершить преждевременную вылазку. Он
считал необходимым дождаться прихода ополчения, проявить характер и выдержку и
не останавливаться даже перед тем, чтобы поддержать жизнь защитников города теми
людьми, кто по возрасту уже не годен для ведения войны.

Однако было принято компромиссное решение. Всех, кто уже не мог быть полезен
при обороне, решено было удалить, уменьшив тем самым число едоков. Таким
образом, коренные жители, мандубии, предоставившие некогда свой город войскам,
теперь сами из него изгонялись. С женами и детьми, дойдя до римских укреплений,
они со слезами на глазах умоляли принять их в качестве рабов, лишь бы их
накормили. Но Цезарь категорически запретил караулам пропускать беженцев через
линию укреплений.

Наконец появилось долгожданное галльское ополчение. Во главе его стояло четыре
командующих, в их числе атребат Коммий и двоюродный брат Верцингеторикса по
имени Веркассивеллаун. Осажденные воспрянули духом, и все их силы снова были
выведены из города. Дважды в течение ближайших дней римские укрепления были
атакованы как войсками Верцингеторикса, так и прибывшим им на помощь
ополчением. Но оба раза римляне стойко выдержали этот двойной штурм.

Третье сражение оказалось решающим. Оно было чрезвычайно упорным, ибо «для
галлов, — как говорит Цезарь, — если они не прорвут укреплений, потеряна всякая
надежда на спасение, римлян же, если они удержатся, ожидает конец всех их
трудов». Особенно горячим участком боя оказался один холм, не включенный в пояс
укреплений. Когда враги начали на этом участке теснить римлян, то Цезарь
направил туда Лабиена с шестью когортами. Но этого оказалось недостаточно.
Тогда Цезарь сам привел на помощь свежие резервы. Он взял с собой четыре
когорты и отряд всадников. Конницу он разделил на две части: половина всадников
следовала за ним, другую половину он послал в объезд укреплений, с тем чтобы
они напали на врагов с тыла.

Его узнали по одежде, по пурпурному плащу полководца. Бой закипел с новой
силой, дело дошло до рукопашной. В этот момент в тылу у неприятеля внезапно
появляется римская конница. Подходят и новые когорты римлян. Враг сломлен,
начинается повальное бегство. Как всегда, конница преследует и рубит бегущих,
лишь очень немногие спасаются невредимыми в свой лагерь. Войско, выведенное из
города на штурм римских укреплений, спешно отступает вновь за городские стены.

Римляне одержали полную победу. Цезарю принесли семьдесят четыре знамени.
Многие вожди галльского ополчения или погибли в этом бою, или были взяты в
плен. Но самым главным результатом победы следует считать то, что буквально в
тот же день началось «повальное бегство из галльского лагеря», т. е. по
существу развал всего ополчения. Цезарь даже уверяет в своих «Записках», что
если бы его солдаты не были так утомлены изнурительным сражением, то
неприятельские полчища могли бы быть уничтожены полностью». Так ли это или не
так, не столь уж важно, гораздо важнее другое: под Алезией была решена судьба
восстания в целом.

На следующий день капитулировал Верцингеторикс. Цезарь потребовал его выдачи.
Любитель эффектных подробностей Плутарх описывает сцену сдачи Верцингеторикса
гораздо красочнее, чем сам Цезарь. Он рассказывает, что галльский
главнокомандующий надел на себя лучшее оружие, богато украсил коня и, объехав
вокруг возвышения, на котором сидел Цезарь, сорвал с себя все доспехи и молча
сел у его ног. Он был взят под стражу, отвезен в Рим, заключен в тюрьму, где
ему и пришлось шесть лет прождать триумфа Цезаря лишь для того, чтобы быть
проведенным в процессии в качестве живого трофея, а вслед за тем подвергнуться
казни, как и полагалось по римским обычаям, по давным-давно разработанному
сценарию триумфов.

Решающей победой над Верцингеториксом и была завершена кампания 52 г. В Риме
снова было объявлено двадцатидневное торжество. Однако это вовсе не означало,
что была закончена война в целом. Военные действия в Галлии продолжались и в 51
и даже в 50 г. Правда, они уже носили несколько иной характер. Речь шла о
подавлении последних и разрозненных очагов восстания.
Действия Цезаря в кампании 51 — 50 гг. были направлены
прежде всего и главным образом на то, чтобы подавить такие стремления в самом
зародыше. Как всегда в подобных случаях, он действовал энергично и
стремительно. Зимой 52/51 г. он неожиданно вторгся с двумя легионами в богатую
область битуригов и быстро привел их к покорности. Затем наступила очередь
карнутов. Однако карнуты при одном только известии о приближении римлян
покинули свои города и села, скрываясь в лесах или даже на территории соседних
общин. Так как зима оказалась довольно суровой, то Цезарь разбил зимний лагерь
в Ценабе, городе карнутов, который уже не в первый раз видел римские войска. Но
отсюда ему пришлось еще до конца зимы выступить в новый поход — против
белловаков.

Белловаки имели славу воинственного племени. Когда по требованию
Верцингеторикса формировалось общегалльское ополчение и каждая община
выставляла определенный контингент воинов, белловаки отказались от этого,
заявив, что они не желают подчиняться ничьей власти, но будут вести войну с
римлянами самостоятельно. И действительно, из всех галльских общин, еще не
принимавших прямого участия в восстании, белловаки оказались наиболее опасным
противником.

Кроме самих белловаков в борьбе против римлян участвовали и другие племена
белгов. Во главе ополчения стояли опытный военный руководитель белловак Коррей
и заклятый ныне враг римлян атребат Коммий. Последнему удалось даже привлечь
германскую конницу. Что касается Коррея, то он руководил военными действиями
весьма умело, используя в значительной степени тактику Верцингеторикса.

Цезарь вначале располагал четырьмя легионами, затем ему пришлось вызвать еще
два легиона. Тем не менее он долго не мог добиться решающего успеха, наоборот,
испытал ряд чувствительных неудач, причем слух о них дошел даже до Рима.
Наконец в одном из сражений, в котором он принял личное участие, белловаки
потерпели решительное поражение, а Коррей был убит. В лагере неприятелей после
этого было созвано собрание и решено направить к римлянам послов и заложников.
Послы, прибывшие к Цезарю, просили его проявить милосердие и подчеркивали то
обстоятельство, что Коррей, главный виновник и вдохновитель войны, погиб.
Цезарь, как о том рассказывает автор восьмой книги «Записок о галльской войне»
Авл Гиртий, отвечал, что ему хорошо известно, как удобно сваливать вину на
умерших, но тем не менее он готов удовлетвориться тем наказанием, которое
белловаки уже навлекли сами на себя.

Замирение племен белгов имело решающее значение. Пожар общегалльского восстания
был окончательно потушен, оставались лишь разрозненные, едва тлеющие очаги. Сам
Цезарь отправился в область эбуронов, и страна несчастного беглеца Амбиорикса
была полностью выжжена и разграблена. Остальное поручалось легатам: Лабиену,
Канинию, Фабию, которые оперировали в области Луары, а также в Бретани и
Нормандии. Лабиен привел к покорности треверов, а Каниний и Фабий успешно
действовали в области пиктонов, где уцелевшие отряды повстанцев осаждали город
Лемон (Пуатье).

Последней крупной операцией была борьба вокруг города и крепости Укселлодун. Он
был захвачен соратником Верцингеторикса Луктерием и неким Драппетом, который
якобы еще в самом начале восстания привлек к себе изгнанников из всех общин,
принимал даже «разбойников» и призвал к свободе рабов. К сожалению, кроме этой
отрывочной и едва ли объективной характеристики Гиртия, о Драппете больше
ничего не известно.

Осада Укселлодуна, великолепно укрепленного самой природой, продолжалась
довольно долго. И хотя легат Цезаря Каниний действовал успешно и в одном из
сражений разбил Драппета, когда тот вывел часть войск из города, но для взятия
города у Каниния не хватало сил. Тогда Цезарь, который в это время объезжал
галльские общины, творя суд и стараясь внести успокоение, внезапно появился под
Укселлодуном. Он нашел нужным продолжить осаду, но жители оказывали отчаянное
сопротивление, и город сдался лишь тогда, когда подкопами были перерезаны
последние источники воды. И вот, как объясняет Гиртий, Цезарь, считая, что его
мягкость всем известна, не имел уже теперь оснований опасаться, что
какую-нибудь суровую меру, им проведенную, сочтут за проявление прирожденной
жестокости, а потому всем жителям города, кто только держал в руках оружие, он
приказал отрубить руки, но сохранить жизнь, дабы тем нагляднее было наказание
за их преступления.

Вслед за этим устрашающим примером последовала целая серия миролюбивых актов.
Цезарь лично посетил Аквитанию, область, в которой он еще не бывал, и добился
здесь полного успокоения. Затем он направился в Нарбоннскую Галлию, а своим
легатам поручил развести войска на зимние квартиры, распределив их с таким
расчетом, чтобы ни одна часть Галлии не оставалась не занятой римскими частями.
Сам он, пробыв несколько дней в Провинции и щедро наградив всех тех, кто оказал
ему какие-либо услуги в годы трудных испытаний, не стал переправляться за
Альпы, но вернулся к своим легионам в Бельгию, избрав в качестве главной
квартиры город атребатов Неметокенну (Аррас).

В 50 г. в Галлии, по мнению Гиртия, уже не происходило никаких особенно важных
событий, во всяком случае таких событий, описанию которых следовало бы
посвятить особую книгу. Зимуя в Галлии, Цезарь был занят главным образом
сохранением и укреплением дружественных отношений с общинами. Для этого он
«обращался к общинам в лестных выражениях, их вождей осыпал наградами, не
налагал тяжелых повинностей и вообще старался смягчить для истощенной столькими
несчастливыми сражениями Галлии условия подчинения римской власти». В конце
зимы Цезарь объехал все районы Ближней Галлии, затем, вернувшись к своим
войскам в Неметокенну, вызвал легионы с зимних квартир к границе треверов и там
произвел торжественный смотр всей армии. Этим как бы ставилась последняя точка:
война в Галлии отныне считалась законченной.

В течение этой же зимы 50 г. Цезарем были заложены основы этой новой
организации Трансальпийской Галлии и урегулированы ее взаимоотношения с Римом.
Эти отношения отнюдь не были единообразными и обезличенными. Три наиболее
авторитетные галльские общины — эдуи, ремы и лингоны, как уже упоминалось, оказались
в привилегированном положении, остальные должны были выплачивать твердо
установленные суммы налога (трибут). Известно, что Трансальпийская Галлия
(Gallia Comata) в целом выплачивала ежегодно до 40 миллионов сестерциев (10
миллионов денариев). Эта общая сумма не должна удивлять своей относительно
малой величиной: страна была истощена и разграблена в ходе опустошительной
войны. Конечно, военная добыча, попавшая в руки римлян в самых ее разнообразных
формах, в десятки, если не в сотни раз превышала сравнительно скромную и
посильную для страны цифру трибута.

В чисто административном отношении завоеванные Цезарем огромные территории
первоначально считались, по всей вероятности, присоединенными к Нарбоннской
Галлии. Прежняя система управления в отдельных общинах, т. е. местные «цари»
или аристократические «сенаты», уцелела, и после завоевания сохранились также
клиентские связи и зависимость одной общины от другой. Цезарь не стремился
менять систему, как таковую, т. е. политические и административные порядки, он
был озабочен лишь тем, чтобы во главе общин стояли теперь люди определенной
ориентации — сторонники Рима и его лично. Здесь он не скупился на щедрые
награды деньгами, конфискованными поместьями, руководящими должностями. Весьма
терпимым и даже уважительным было отношение Цезаря к местной религии и ее
жрецам, т. е. к друидам.

И хотя Цезарь не создал, вернее, не успел создать в Галлии вполне законченной и
стройной политико-административной системы, тем не менее введенные им порядки
оказались чрезвычайно устойчивыми и вполне реалистичными. Это доказывается хотя
бы тем примечательным фактом, что, когда в Риме вспыхнула гражданская война и в
Галлии почти не осталось римских войск, эта вновь завоеванная страна оказалась
более верной Риму, чем некоторые провинции, казалось бы давно свыкшиеся с
римским господством.

Каковы же общие итоги завоевания Галлии? Это было событие крупного
исторического масштаба и значения. Если верить Плутарху, то Цезарь за девять
лет военных действий в Галлии взял штурмом более 800 городов, покорил 300
народностей, сражался с тремя миллионами людей, из которых один миллион
уничтожил и столько же захватил в плен. Завоеванная им и присоединенная к
римским владениям территория охватывала площадь в 500 тысяч квадратных
километров. Военная добыча — пленные, скот, драгоценная утварь, золото — была
поистине неисчислима. Известно, что золота оказалось в Риме столько, что оно
продавалось на фунты и упало в цене по сравнению с серебром на двадцать пять
процентов. Обогатился и сам верховный командующий; он не только полностью
восстановил, но и значительно увеличил свое не в первый раз растраченное
состояние; обогатились и его офицеры (например, Лабиен и др.) и даже солдаты.
Светоний, упрекая Цезаря в корыстолюбии, прямо говорит, что в Галлии он
«опустошал капища и храмы богов, полные приношений, и разорял города чаще ради
добычи, чем в наказание».

Но видимо, главный итог заключался не в этом. Завоевание Галлии открыло
огромные перспективы для проникновения в эту страну римского торгово-денежного
капитала — дельцов, торговцев, ростовщиков, создало в 50-х годах необычайную
деловую активность как в этой новой провинции, так и в самом Риме. Не случайно
некоторые ученые с легкой руки Моммзена считают, что присоединение Галлии
оказало на средиземноморский мир — mutatis mutandis — такое же влияние, как
открытие Америки на средневековую Европу. Кроме того, бесспорно, что интенсивно
развивавшийся в дальнейшем процесс романизации Галлии, процесс многосторонний и
протекавший как в социально-экономическом, политическом, так и в культурном
аспектах, тоже брал свое начало в эпоху галльских войн Цезаря.

И наконец, итоги войн применительно к самому Цезарю. Не может быть сомнений в
том, что его популярность в Риме достигла теперь наивысшего предела. Не говоря
уже о демагогической политике Цезаря, на проведение которой он снова мог со
своей обычной щедростью тратить огромные суммы, не говоря о его репутации в
самых широких слоях римского населения, следует признать, что блеск военных и
дипломатических побед в Галлии производил, видимо, неотразимое впечатление даже
на тех, кого никоим образом нельзя заподозрить в излишней к нему симпатии. Это
не означало, конечно, что с Цезарем примирились его наиболее ярые политические
противники, но такие, например, люди, как Цицерон, хотя он и считал Цезаря чуть
ли не главным виновником своего изгнания, тем не менее в одной из речей еще в
56 г. патетически восклицал: «Могу ли я быть врагом тому, чьи письма, чья
слава, чьи посланцы ежедневно поражают мой слух совершенно неизвестными доселе
названиями племен, народностей, местностей? Я пылаю, поверьте мне,
отцы-сенаторы, чрезвычайной любовью к отечеству, и эта давнишняя и вечная
любовь сводит меня снова с Цезарем, примиряет с ним и заставляет возобновить
наши добрые отношения». Или Валерий Катулл, который, по мнению самого Цезаря,
заклеймил его в своих стихах вечным клеймом, назвав и негодяем, и похабником,
все же, когда заходила речь о победах в Галлии, вынужден был прилагать к имени
Цезаря уже совсем иные эпитеты, например «знаменитый», «славный».

Девять лет военных действий в Галлии принесли Цезарю, конечно, огромный опыт.
Репутация выдающегося полководца прочно утвердилась за ним. Как полководец, он
обладал по крайней мере двумя замечательными качествами: быстротой действия и
маневренностью, причем в такой степени, что, по мнению античных историков,
никто из его предшественников не мог с ним соперничать. Почти вся тактика войны
в Галлии (да и многие стратегические расчеты) основывались на этих двух
принципах, и это был не только правильный, но и единственно возможный план
действий при том соотношении сил, которое существовало в Галлии, особенно в
период великого галльского восстания. Если Цезарь располагал в это время
десятью легионами, т. е. в лучшем случае 60 тысячами человек, то общие силы
восставших доходили до 250 — 300 тысяч человек. Все поэтому зависело от
быстроты, маневренности, в конечном счете от умения разъединять силы
противника.

Светоний специально отмечает, что самые длинные переходы Цезарь совершал с
поразительной быстротой, налегке, в наемной повозке, делая по сотне миль в
день. Его выносливость была невероятной; в походе он двигался всегда впереди
войска, обычно пеший, иногда на коне, с непокрытой головой и в жару и в дождь.
В нем сочетались осторожность с отчаянной смелостью. Так, например, он никогда
не вел войска по дорогам, удобным для засады, без предварительной разведки. С
другой стороны, он мог сам пробираться через неприятельские посты к своим
окруженным частям, переодетый в галльское платье, идя на смертельный риск.

Как полководец Цезарь превосходил всех своих предшественников еще в одном
отношении — в умении обращаться с солдатами, находить с ними общий язык. Уже не
раз упоминалось о том, как мог он удачно построенной и вовремя произнесенной
речью воодушевить войско или добиться перелома в настроении. Он лично знал и
помнил многих центурионов, да и старослужилых солдат и обращался к ним в
решающий момент боя по имени. Он мог принимать регулярное участие в тяжелых
осадных работах, длящихся днем и ночью, и, видя, как надрываются и как измучены
солдаты, предложить им добровольно снять осаду, как он и сделал это под
Авариком.

Цезарь, подчеркивают его биографы, ценил в своих воинах не нрав, не
происхождение, не богатство, но только мужество. Он был строг и одновременно
снисходителен. Он требовал беспрекословного повиновения, держал всех в
состоянии напряжения и боевой готовности, любил объявлять ложные тревоги,
особенно в плохую погоду и в праздники. Вместе с тем он часто смотрел сквозь
пальцы на проступки солдат во время отдыха или после удачных сражений. Созывая
сходки и обращаясь к солдатам, он называл их не просто «воины», но ласково —
«соратники». Отличившихся он награждал дорогим оружием, украшенным золотом или
серебром. Всем этим он сумел добиться от солдат редкой преданности. Особенно
ярко подобное отношение воинов к своему вождю проявилось в период гражданской
войны, но оно ощущалось и раньше, в годы галльских походов. Не без удивления
древние историки отмечают, что за девять лет войны в Галлии, несмотря на все
трудности, лишения, а иногда и неудачи, в войске Цезаря ни разу не происходило
никаких мятежей.

Проблема «Цезарь и солдаты» или, точнее, «проблема персональных отношений между
Цезарем и его армией, проблема руководства людьми» вызывала определенный интерес
и в новой историографии. Отмечались «духовный контакт» между полководцем и
подчиненными, его умение выделять и отмечать храбрейших, преданность и
инициатива самих солдат, зарождение у них таких понятий и критериев, как
воинская .честь, «величие римского народа и собственное славное прошлое» или
«государство и император». Взаимоотношения между Цезарем и солдатами, на наш
взгляд, в данном случае явно идеализируются.

В ходе галльских войн Цезарь — дипломат и политик постоянно дополнял
Цезаря-полководца. Повлиять на настроение солдат удачной и вовремя
произнесенной речью скорее дипломатическая, чем чисто военная акция. Добиться
разобщения сил противника — задача в равной мере и военная, и политическая.
Вполне можно спорить о том, что требует большего умения маневрировать: военные
действия или успешное проведение политики кнута и пряника?

Но среди богатого и разнообразного арсенала политических (и дипломатических)
приемов, которыми пользовался Цезарь, постепенно выделяется один особенно
старательно культивируемый им лозунг — это мягкое и справедливое отношение к
противнику, особенно побежденному, это лозунг милосердия (dementia). Правда, он
приобретает решающее значение только в эпоху гражданской войны, но возникает
несомненно раньше, еще во время пребывания Цезаря в Галлии. При внимательном
чтении «Записок» не трудно проследить, как год от года все чаще и настойчивее
говорится о милосердии Цезаря. Эта его черта декларируется уже как бесспорная,
само собой разумеющаяся, как давно и широко известная, а Авл Гиртий доходит до
того, что даже варварские, жестокие поступки Цезаря по отношению к защитникам
Укселлодуна считает неспособными поколебать якобы существующее общее мнение о
природной мягкости и справедливости Цезаря. Таким образом, лозунг dementia
становится сознательно проводимым принципом цезаревой дипломатии и политики. И
этому лозунгу еще предстоит сыграть свою особую, исключительную и вместе с тем
роковую роль в истории всей дальнейшей деятельности и жизни Цезаря.
Канун Рубикона
Помпей был избран в 52 г. консулом sine collega потому, что
«многие», как говорит Плутарх, уже открыто осмеливались заявлять, «что
государство не может быть исцелено ничем, кроме единовластия, и нужно принять
это лекарство из рук наиболее кроткого врача, под каковым и подразумевался
Помпей». Это был третий консулат Помпея, причем, вопреки обычаю, ему также было
продлено управление провинцией (Испания), а на содержание войск он получал из
государственной казны 1000 талантов ежегодно.

Буквально через несколько дней после своего вступления в должность Помпей
предложил, а затем и добился принятия двух законов: о подкупах (de ambitu) и о
насилии (de vi). Сроки судопроизводства по делам об этих преступлениях
значительно сокращались, наказания же усиливались. Для соблюдения безопасности,
порядка и спокойствия при разборе дел заседания судов происходили под
вооруженной охраной. Ради этого Помпей ввел в город войска. Такими средствами
он стремился пресечь разгул анархии, приостановить, по словам того же Плутарха,
«упадок гражданской жизни в Риме, приведший к тому, что лица, домогающиеся
должностей, сидели на площади за своими столиками с деньгами и бесстыдно
подкупали чернь», которая затем в народном собрании добивалась решений не
столько своими голосами, сколько «луками, пращами и мечами».

Последовал ряд судебных процессов. Вначале они велись энергично и как будто
даже беспристрастно. Так, например, состоялся суд над Милоном. Несмотря на те
что его защищал лучший адвокат и оратор — сам Цицерон, тем не менее 38 голосов
из 51 были поданы против Милона. Правда, Цицерон, напуганный видом форума,
превращенного как бы в военный лагерь, а еще более негодующими криками
клодианцев, которыми было встречено его появление, выступал слабо, неудачно, но
едва ли именно это обстоятельство сыграло решающую роль в осуждении Милона.

В последовавших процессах были осуждены претенденты на консульских выборах на
53 и 52 гг., обвиненные в подкупах, осуждены были и некоторые клодианцы,
участники поджога здания курии в день похорон Клодия. Все эти процессы
проходили более или менее гладко, пока дело не дошло до лиц, к судьбе которых
был неравнодушен сам Помпей. Здесь он проявил крайнюю непоследовательность и
беспринципность. Когда в одном из намечавшихся процессов оказался замешанным
его тесть Кв. Метелл Сципион (еще до того, конечно, как он был избран
консулом), то Помпей пригласил к себе весь состав судей — 360 человек и просил
их оправдать Сципиона. Конечно, такого рода действия компрометировали Помпея,
тем более что он позволил себе выступить с похвальной речью в честь бывшего
трибуна Мунация Планка, привлеченного к суду, хотя по законам самого же Помпея
подобные похвальные речи категорически запрещались. Но иногда он действовал
совсем иначе. Известно, что некто Гипсей, один из бывших кандидатов в консулы,
также обвиненный в подкупе, подстерег Помпея, когда тот возвращался домой к
обеду, и, бросившись ему в ноги, умолял о помощи. Однако Помпей
пренебрежительно заметил, что Гипсей может, конечно, испортить ему обед, но
ничего другого все равно не добьется.

Что касается Цезаря, то в этом случае Помпей проявлял как будто полную
лояльность. Уже говорилось о том, что он в свое время откликнулся на просьбу
Цезаря относительно присылки ему войск. Позже, когда встал вопрос о том, чтобы
Цезарь получил разрешение выставить свою кандидатуру на консульских выборах (на
48 г.) еще до истечения срока командования, т. е. заочно, не находясь в Риме,
то Помпей, действуя через Цицерона, повлиял на одного из трибунов, чтобы тот не
выступал с интерцессией против этого предложения, и оно прошло как единодушно
выдвинутое всеми десятью трибунами. Какое-то время оба политических деятеля, по
всей вероятности, считали необходимым сохранять видимость хороших отношений и
прежнего единодушия, так что и Цезарь со своей стороны отзывался о Помпее в самых
хвалебных тонах и даже разубеждал тех, кто сообщал ему о враждебных замыслах
соперника.

Однако за время своего консулата Помпей провел еще два закона: о провинциях и о
магистратурах. По первому из этих законов провинциальные наместничества должны
были отныне назначаться консулам и преторам не тотчас же по окончании их
служебного года, как это практиковалось до сих пор, но лишь спустя пять лет. По
второму закону — закону о магистратурах (в полном объеме он нам неизвестен)
подтверждалось старое правило, согласно которому заочное выдвижение кандидатур
на консульских выборах начисто исключалось. Поскольку оба этих закона, в
особенности второй, были довольно открыто направлены против Цезаря и
противоречили ранее принимавшимся решениям, то Помпею все же пришлось к закону
о магистратурах — правда, уже после того, как он был принят, — добавить
специальную оговорку, гласившую, что закон не распространяется на тех, кому
народ персонально даровал право баллотироваться заочно. Эта оговорка как-никак
свидетельствовала о том, что Помпей все еще не хотел сжигать корабли и боялся
решительного, бесповоротного разрыва с Цезарем.

В консульских выборах на 51 г. принял участие и Катон. Но та репутация
суровости, неподкупности, принципиальности, которой он пользовался и которая
когда-то так помогла его прославленному прадеду, теперь, для римлян новой
эпохи, для «подонков Ромула», как их называл Цицерон, имела, видимо,
диаметрально противоположное значение: Катон провалился. Консулами были избраны
Сульпиций Руф и М. Клавдий Марцелл. Последний был известен в Риме как
энергичный оратор и решительный враг Цезаря.

Однако новые консулы большим влиянием, видимо, не пользовались. Первостепенное
положение фактически сохранялось за Помпеем. И хотя он, если верить Плутарху, и
сказал однажды про себя, что все почетные должности ему доставались раньше, чем
он того ожидал, и что он отказывался от этих должностей раньше, чем ожидали
того другие, но на сей раз Помпей вовсе не собирался поступать таким именно
образом. Он не распустил, как в былые времена, набранное им войско и, сохранив
проконсульскую власть, продолжал управлять Испанией через своих легатов, сам же
по-прежнему оставался в Риме.

С этого же времени начинается длительная борьба Цезаря с сенатом. Она
начинается в 51 г. и растягивается на весь 50 г. Конечно, было бы чрезвычайно
соблазнительно изобразить ее, что неоднократно и делалось со времен Моммзена,
как новое и характерное обострение борьбы между «народной» и
«аристократической» партиями. Однако непредубежденный анализ событий и
расстановки сил не дает никаких оснований для подобных выводов. Расстановка же
политических сил была такова: за Цезарем стояла широкая, несомненно
сочувствующая ему, но неорганизованная масса римского городского населения, его
многочислекная, но, пожалуй, еще менее организованная, неоднородная по составу
клиентела (главным образом общины Цизальпинской Галлии) и, наконец, отдельные
более или менее влиятельные политические деятели Рима, в том числе и из
сенатских кругов, которые по тем или иным причинам становились цезарианцами, а
чаще всего были Цезарем попросту подкуплены. На противоположной стороне —
наиболее активная группа (factio) Катона, затем сенатское «болото», в
дальнейшем Помпей с его клиентами, «друзьями» и родственниками. Factio Катона
была типичной сенатской олигархической группировкой, основанной как на
«обязательственных», так и на политических связях, сенатское же «болото», как
везде и всегда, состояло из беззаветных рыцарей компромисса, тех, кто только
под открытым и достаточно решительным нажимом мог принять чью-либо сторону.

Вопрос, вокруг которого развернулась борьба, касался полномочий Цезаря. По
существу речь шла даже не об одном, но о двух вопросах: о сроках его
лроконсулата и возможности выдвинуть заочно свою кандидатуру на новых консульских
выборах. Решение этих вопросов, которое было Цезарю обещано на встрече
триумвиров в Луке и казалось в то время столь бесспорным и столь
легкодостижимым, теперь, в новой ситуации, чрезвычайно осложнилось. Во-первых,
вопрос о сроке полномочий. Проконсульские полномочия Цезаря истекали 1 марта 49
г. Если даже в соответствии с той договоренностью, которая была достигнута в
Луке, его избрали бы консулом, он все равно мог вступить в должность только с 1
января 48 г. Таким образом получалось, что в течение десяти месяцев 49 г. он
оказывался на положении частного лица и мог быть привлечен к суду в случае
обвинения. А насчет подобной возможности сомневаться не приходилось; так,
например, Катон не раз открыто заявлял о своем намерении привлечь Цезаря к суду,
и в Риме даже ходили разговоры о том, что стоит лишь Цезарю вернуться частным
человеком, как ему, подобно Милону, придется защищать себя в суде под
вооруженной охраной (хотя Милону, как известно, это не помогло!). Положение
осложнялось еще тем обстоятельством, что по старым правилам, существовавшим до
законов Помпея, Цезарю мог быть назначен преемником только кто-то из
должностных лиц 49 г., и, следовательно, сменить его можно было тоже только
после 1 января 48 г. Это давало Цезарю право фактически оставаться должностным
лицом, выполнять свои проконсульские обязанности и, главное, не сдавать
командования войсками. Однако все это лишь в том случае, если к нему не будет
применен новый закон Помпея, согласно которому преемника следовало назначать из
тех лиц, кто отбыл свою должность пять лет назад. Подыскать же такую
кандидатуру не составляло, конечно, особого труда, а значит, и не составляло
труда при соответствующем желании добиться отозвания Цезаря сразу по истечении
срока его полномочий, т. е. с 1 марта 49 г.

Не менее сложным и «деликатным» был и второй вопрос: о возможности
баллотироваться на консульских выборах 49 г. заочно, т. е. опять-таки не
распуская войск, не сдавая командования. Закон Помпея о магистратурах исключал
подобную возможность, а та специальная оговорка, которую Помпей внес в текст
закона, после его утверждения не имела достаточной юридической силы, во всяком
случае всегда могла быть оспорена противниками Цезаря.

Таким образом, оба вопроса, вокруг которых развернулась борьба с сенатской олигархией,
имели для Цезаря первостепенное, даже жизненно важное значение. Фактически речь
теперь шла не о честолюбивых претензиях, вернее, не только о них, но и о
соображениях личной безопасности. Недаром Цезарь, оценивая ситуацию в целом,
говорил, что, став фактически первым человеком в государстве, он никоим образом
не может и не должен довольствоваться вторым местом, ибо не так легко столкнуть
его с первого места на второе, как потом со второго на последнее.

Поэтому Цезарь, не закончив еще полностью военных операций в Галлии,
активизирует свою деятельность, направленную на укрепление позиций в самом
Риме. Еще более широко, чем до сих пор, он ссужает сенаторов, да и не только
сенаторов, деньгами, оплачивает их долги, осыпает щедрыми подарками, причем не забывает
даже рабов или отпущенников, если они только в милости у своих хозяев.
Промотавшимся юнцам, которые оказались в особенно тяжелом положении, он якобы
прямо говорит, что им может помочь лишь гражданская война. Населению Рима в
целом он постоянно напоминает о себе роскошными постройками, организацией игр и
пиршеств (например, в честь своей дочери).

Цезарь стремится укрепить свое положение не только в самом Риме. Так, он
увеличивает вдвое жалованье легионам, завязывает, отношения с некоторыми еще
самостоятельными правителями, с провинциальными городами и с муниципиями,
претендуя на роль патрона. Объезд колоний и муниципий Цизальпинской Галлии
после окончания военных действий и восторженный прием, оказанный ему здесь, по
словам Гиртия, свидетельствовал о его успехах во всех этих предприятиях.

Цезарь, несомненно, был особо заинтересован в тесных контактах с жителями
Цизальпинской Галлии и их поддержке. Поэтому он даровал поселенцам Нового Кома
римское гражданство. Ходили даже слухи о его намерениях распространить
гражданские права на все население транспаданских областей. Но акцию подобного
рода было не так легко осуществить.

Именно этот вопрос, т. е. вопрос о якобы незаконном даровании прав римского
гражданства колонистам Нового Кома, и был избран консулом Марком Клавдием
Марцеллом для нанесения первого удара. Вполне вероятно, что выступление
Марцелла служило вместе с тем как бы косвенным ответом на напоминание Цезаря
сенату относительно решения десяти трибунов о сохранении его полномочий до
первого января 48 г. Во всяком случае Марцелл вскоре после своего вступления в
должность объявил о созыве сената по делу большой государственной важности. На
этом заседании он предложил лишить гражданских прав поселенцев Нового Кома,
Цезарю же досрочно назначить преемника и никоим образом не принимать его
кандидатуры для заочной баллотировки. Но даже коллега Марцелла, второй консул
Сульпиций Руф, высказался против подобного решения, считая, что оно лишь может
содействовать разжиганию гражданской войны. Тем не менее решение было принято,
однако не получило обязательной силы, так как было опротестовано трибунами.
После этого Марцелл тоже не пожелал, конечно, остаться в
долгу. Он демонстративно приказал высечь розгами одного из членов совета Нового
Кома, когда тот оказался в Риме, заметив при этом: «Это тебе в знак того, что
ты не римский гражданин; отправляйся теперь домой и покажи свои рубцы Цезарю».
Кроме этого Марцелл снова и неоднократно пытался провести решение о досрочном
отзыве Цезаря. Его в этом активно поддерживал Катон (это была одна factio!), но
Сульпиций Руф по-прежнему противился, и, самое главное, пока все еще уклончивую
и неопределенную позицию занимал Помпей. Наконец он заявил, что до первого
марта он, не совершая несправедливости, не может высказываться по поводу
полномочий Цезаря (из-за соответствующего постановления, принятого в его второе
консульство), но в дальнейшем не поколеблется. На замечание, что и в этом
случае возможна трибунская интерцессия, Помпей отвечал, что это будет
равносильно отказу самого Цезаря подчиняться решениям сената. Но когда
последовало новое замечание: «А если Цезарь захочет быть и консулом и не
распускать войско?» — Помпей, нимало не смущаясь тем, что он только что сам
находился в подобном положении, отвечал: «А если мой сын вдруг захочет ударить
меня палкой?»

После такого заявления все становилось на свои места и ситуация вполне
прояснялась не только для тех, кто принимал непосредственное участие в
разговоре, но, по всей вероятности, и для того, о ком этот разговор шел.
Поэтому не случайно Плутарх и Аппиан сохранили для нас следующий рассказ. По
версии Плутарха, один из военачальников Цезаря, а по версии Аппиана, даже сам
Цезарь, когда ему стало ясно, что сенат отказывается продлить срок его
полномочий, хлопнул по рукоятке меча и сказал: «Вот кто продлит».

Выборы должностных лиц на 50 г. сложились для Цезаря на первый взгляд
неблагоприятно. И хотя наиболее опасный и непримиримый противник — Катон
отказался выдвигать свою кандидатуру, оба вновь избранных консула — Л. Эмилий
Павел и Г. Клавдий Марцелл (двоюродный брат консула 51 г.) — были врагами
Цезаря. В числе избранных курульных эдилов также оказались противники Цезаря, а
среди трибунов — Гай Скрибоний Курион, прославившийся своими нападками на
Цезаря еще со времени консулата, т. е. с 59 г. Этот Курион вообще был личностью
незаурядной и пользовался в Риме довольно скандальной известностью. Один из
историков характеризовал его такими словами: «Самым энергичным и пламенным
поджигателем гражданской войны... стал народный трибун Гай Курион — человек
знатный, образованный, смелый, промотавший и свое и чужое имущество, беспутный
гений, наделенный даром слова на погибель республике, неспособный никакими
средствами, никаким стяжанием утолить свои страсти, желания и прихоти».

Такой человек, конечно, не мог остаться незамеченным Цезарем. Его надо было
купить — он ведь мог оказаться опаснее Катона. И хотя долги Куриона достигали
поистине астрономической цифры (около 2,5 миллиона денариев). Цезарь не
остановился перед тем, чтобы с лихвой возместить их. Как всегда в подобных
случаях. Цезарь шел на любые траты; так, например, даже не за содействие, но
лишь за молчание консула Эмилия Павла он заплатил еще более крупную сумму.
Второго консула — Г. Клавдия Марцелла, хотя тот и был женат на Октавии, его
внучатой племяннице, Цезарю, однако, подкупить не удалось.

Начинается новый этап борьбы. Курион был достаточно умен для того, чтобы
открыто переметнуться на сторону Цезаря чуть ли не с первых дней своего
вступления в должность. Умело маневрируя, используя противоречия, а также
просчеты той или иной стороны, он вскоре добился положения независимого
политического деятеля, блюдущего интересы не Помпея или Цезаря, но интересы
римского народа, государства в целом. Действуя и дальше таким образом, выступая
чуть ли не в роли неподкупного арбитра по отношению к обоим соперникам, он
сумел в наиболее ответственные моменты борьбы оказать Цезарю поистине
неоценимые услуги.

Вопрос о полномочиях Цезаря, т. е. вопрос о провинциях, продолжал оставаться в
центре борьбы. Так во всяком случае писал Цицерону, который в это время
находился в качестве наместника в Киликии, один из его корреспондентов и бывших
учеников — М. Целий Руф. Он сообщал также, что Помпей в согласии с сенатом
прилагал все старания добиться отъезда Цезаря из его провинции в середине
ноября. Курион сопротивлялся этомy, сенатское «болото», как обычно, колебалось.
Помпей называл Куриона подстрекателем раздоров, тот в свою очередь резко
выступал против него на народных сходках, доказывая, что решения, принятые во
время второго консульства Помпея, и создали ту ситуацию, против которой теперь
сам Помпей пытается бороться. В этой словесной войне Помпей терпел явный урон и
дошел до того, что стал брать специальные уроки красноречия. Однако вскоре
наступила временная разрядка — весной Помпей уехал в Неаполь, где он неожиданно
и довольно тяжело заболел.

Эта болезнь имела не менее неожиданные, даже роковые последствия, причем отнюдь
не физического, но скорее морального порядка. Дело в том, что жителя Неаполя,
когда Помпей выздоровел, организовали в честь этого события благодарственное
празднование. Их примеру последовали сначала соседние города и общины, затем
празднества распространились по всей Италии. Не только селения, но и дороги
были забиты народом, принимавшим участие в пирах и жертвоприношениях. Помпея
при его возвращении в Рим многие встречали, украсив себя венками, с пылающими
факелами в руках, а провожая осыпали цветами. Роковое значение всех этих
торжеств и проявлений преданности состояло в том, что они вскружили Помпею
голову, или, как пишет Плутарх, «гордыня и великая радость овладели Помпеем,
вытеснив из его головы все разумные мысли об истинном положении дел».

На недолгое время сенат был отвлечен от обсуждения животрепещущей проблемы
«Помпей — Цезарь» довольно настойчивым обращением Цицерона. Последний, находясь
в своей провинции Киликия, к всеобщему удивлению, обнаружил таланты полководца.
В районе Исса, что могло напомнить об Александре Македонском, он одержал
крупную победу над горными племенами Амана, в результате чего солдаты
провозгласили его императором. Вскоре после двухмесячной осады ему покорилась
сильная крепость Пинденисс.

Так как предшественники Цицерона по управлению провинцией получили в свое время
за аналогичные действия решение сената о благодарственном молебствии
(supplicatio) и право на триумф, то Цицерон обратился с соответственной
просьбой, адресуясь к наиболее влиятельным членам сената — Катону, Аппию
Клавдию и к обоим консулам. Решение о молебствии было принято, однако оно
прошло далеко не гладко и то лишь после того, как консулы заявили, что
молебствие не может состояться в текущем году. Кстати, письмо Целия Руфа, в
котором он описывает Цицерону обсуждение этого вопроса в сенате, дает нам
весьма характерный, живой очерк царивших там нравов и обычаев. Не говоря уже о
том, что Катон, хоть и высказался о Цицероне «с почетом», тем не менее сам не
голосовал за молебствие, а консул Марцелл вообще довольно пренебрежительно
отозвался по поводу принимаемого решения. Интереснее всего, пожалуй, такая
подробность: некоторые сенаторы, голосуя за положительное решение, вместе с тем
надеялись, что оно не будет проведено, надеялись на интерцессию. Это дало
основание Куриону для «тонкого», как говорит Руф, замечания: он, мол, как
народный трибун, с тем большим удовольствием не наложит запрета, поскольку
видит, что некоторые, голосующие утвердительно, на самом деле хотят обратного.

В апреле 50 г. новый консул Гай Марцелл возобновил в сенате обсуждение вопроса
о полномочиях Цезаря. Он тоже настаивал на его досрочном отзыве: Эмилий Павел
молчал, а Курион, якобы присоединившись к Марцеллу, предложил, чтобы в этом
случае и Помпей отказался от наместничества и командования войсками. Только
таким путем, говорил он, может быть достигнуто в государстве более или менее
прочное и безопасное положение. Когда же отмечалось, что срок полномочий Помпея
еще не истек, то Курион, уточняя свою позицию, давал понять, что он лишь
добивается равноправного положения для соперников. Если будет направлен
преемник Цезарю, то же самое следует сделать и в отношении Помпея. Они оба
относятся друг к другу с недоверием, и, пока оба не станут частными людьми,
государство не будет знать покоя. Такая позиция все более превращала Куриона в
глазах римского народа в беспристрастного борца за интересы государства,
который к тому же не боялся навлечь на себя гнев сильных мира сего. Не случайно
в эти дни толпа, сопровождавшая Куриона на улицах Рима, осыпала его цветами.

Новый толчок к обсуждению всех этих вопросов дало письмо Помпея, направленное
сенату из Неаполя. В довольно ловко составленном письме Помпей заявлял о том,
что он готов, правда не называя определенного срока, отказаться от своей
провинции и от командования войсками. В частности, он подчеркивал, что никогда
не добивался третьего консульства, так же как наместничества и командования:
призванный в критический момент для спасения государства, он считал это своим
долгом и величайшей честью. Но поскольку он взялся за выполнение тяжелейшей
задачи не по своей воле, постольку он готов и сейчас, не дожидаясь истечения
установленного срока, передать свои полномочия любому гражданину. Таким
образом, его позиция, его лояльность по отношению к сенату выглядели
безупречно: он, мол, готов сложить полномочия досрочно, тогда как Цезарь не
желает этого делать даже по истечении законного срока.

Вернувшись в начале июня в Рим, Помпей продолжал высказываться перед сенаторами
в том же духе, подтверждая свою готовность отказаться от власти. Однако многим,
и в первую очередь Куриону, было ясно, что это лишь дипломатический ход,
рассчитанный на то, чтобы Цезарю немедленно был направлен преемник, а сам
Помпей ограничился бы малоопределенными обещаниями. Поэтому Курион заявлял, что
одних обещаний недостаточно, и настаивал на альтернативе: либо Помпей и Цезарь
немедленно и одновременно распускают свои войска, дабы внести успокоение в
жизнь государства, либо они оба сохраняют свои армии, дабы против узурпаторских
и насильственных действий одного государство могло защитить себя силами
другого. Кроме того, Курион, все еще стремясь сохранить выгодное ему положение
справедливого арбитра, требовал от сената, чтобы Цезарь и Помпей, если они не
пожелают подчиняться сенатским решениям, были бы объявлены врагами государства.

Но сенат все никак не мог принять обязательного (т. с. свободного от протеста
трибунов) решения. В июне консул Г. Марцелл поставил на голосование в сенате
уже два предложения: одно, касавшееся направления преемника Цезарю, другое —
относительно провинции и командования Помпея. Марцелл совершенно сознательно не
объединял оба этих предложения в одно и голосование тоже проводил раздельно.
Оказалось, что за первое предложение голосовало подавляющее большинство
сенаторов, все, кроме явных цезарианцев. Против лишения Помпея полномочий
высказалось также большинство, и Марцелл как будто мог торжествовать победу.

Но в этот момент выступил Курион, потребовавший, чтобы вопрос был поставлен на
голосование в следующей формулировке: не должны ли оба, т. е. Помпей и Цезарь,
одновременно сложить с себя власть? Марцелл, видимо убежденный предыдущими
двумя голосованиями в благоприятном, с его точки зрения, настроении большинства
сената, допустил и это голосование, но результат на сей раз оказался совершенно
неожиданным: 370 голосами против 22 сенаторы поддержали предложение Куриона.

Это был скандал и явное поражение помпеянцев, поражение и фракции Катона.
По-видимому, решающую роль сыграло сенатское «болото», сторонники и адепты
«ничьей стороны». Какого-либо решения снова не было принято: Курион выступил с
интерцессией по поводу итогов двух первых голосований, ставленник же помпеянцев
трибун Г. Фурний наложил запрет на последнее решение. Тем не менее консул
Марцелл был в ярости и, закрывая заседание сената, заявил: «Побеждайте, чтобы
иметь Цезаря тираном!»

Примерно в то же время в Рим поступили сведения об угрозе новой войны с
парфянами. Они исходили главным образом от Марка Бибула, злосчастного коллеги
Цезаря по консулату, который ныне был наместником в Сирии. Он ничем особенным
здесь не прославился, но тем не менее сенат декретировал ему supplicatio, а
Катон даже настоял на том, чтобы это было двадцатидневное, как в свое время у
Цезаря, празднество. Ныне же Бибул обращался к сенату с просьбой о
подкреплениях, так как опасался вторжения парфян предстоящим летом. Сенат принял
решение о посылке в Сирию двух легионов, причем выделить их было предложено
Цезарю и Помпею.

Как справедливо отмечал сам Цезарь, это решение сената фактически лишало двух
легионов его одного, ибо Помпей дал как бы от себя лично тот самый легион, который
был им когда-то уступлен Цезарю. Прекрасно понимая, в чем дело. Цезарь тем не
менее отослал в Италию именно два легиона, щедро наградив каждого воина. Вскоре
ему стало известно, что оба этих легиона вовсе не отправлены в Сирию, но по
воле и распоряжению консула Г. Марцелла удерживаются в Италии.

Те военачальники, которые привели войска от Цезаря, заискивали перед Помпеем,
уверяя того, что он даже не имеет представления о собственном могуществе и
славе, ибо может победить Цезаря с помощью его собственного войска — столь
велики в этом войске ненависть к Цезарю и любовь и преклонение перед Помпеем.
Эти речи падали на благодатную почву, и Помпей все больше и больше проникался
верой в свое всемогущество, высмеивал тех, кто страшился войны, а на вопрос,
где же войско, которое будет сражаться против Цезаря, если тот двинется на Рим,
с веселой улыбкой отвечал: «Стоит мне только топнуть ногой в любом месте
Италии, как тотчас же из-под земли появится и пешее и конное войско».
Рубикон
Положение оставалось крайне напряженным. Все реальнее
становилась угроза гражданской войны. Фракция Катона немало потрудилась,
подогревая панические настроения, распространяя все новые и новые слухи,
накаляя обстановку. Так, в один прекрасный день Рим был потрясен страшной
новостью: Цезарь, перейдя с войском Альпы, движется на Рим, война уже началась.
Тогда консул Марцелл немедленно созвал заседание сената и потребовал, чтобы
Цезарь был признан врагом отечества, а те два легиона, которые в свое время он
прислал из Галлии и которые стояли в Капуе в полной боевой готовности, теперь,
под командованием Помпея, были бы брошены против самого Цезаря.

Когда Курион выступил против этого предложения консула, говоря, что оно
основано на ложных слухах, и пригрозил интерцессией, то Марцелл заявил: если
мне мешают провести общее постановление на пользу государству, то я проведу его
от своего имени как консул. После этого он вместе со своим коллегой и даже с
участием вновь избранных консулов (т. е. избранных на предстоящий 49 г.)
отправился за черту города, к Помпею. Здесь он торжественно вручил Помпею меч и
приказал выступить на защиту отечества, передав ему командование уже набранными
легионами и объявив дальнейший набор.

Курион резко осудил на народной сходке противозаконные действия консула, но вместе
с тем был бессилен что-либо им противопоставить. Его власть народного трибуна
не простиралась за городскую черту. Кроме того, его полномочия в ближайшее
время истекали, поэтому он почел за благо покинуть Рим и отправился к Цезарю,
который в это время уже находился в Равенне, в наиболее близком к границам
Италии городе подвластной ему провинции.

Курион, прибыв в Равенну, посоветовал Цезарю не упускать благоприятного
момента, пока еще набор войска в Италии фактически не развернулся, и начать
первому военные действия. Однако Цезарь еще колебался, не решаясь взвалить на
себя всю тяжесть инициативы в междоусобной смуте, или, как выражается Авл
Гиртий, «твердо решил выносить все, пока будет оставаться хоть малейшая надежда
разрешить спор на почве закона, а не путем войны».

Очевидно, Цезарь в это время, хотя и считал войну весьма вероятной, все же не
исключал и возможности соглашения. Во всяком случае он был готов на серьезные
уступки: изъявлял согласие сдать командование восемью легионами и управление
Трансальпийской Галлией к 1 марта 49 г., оставляя за собой до момента избрания
только Цизальпинскую Галлию с Иллириком и всего два легиона. Кстати, на этом
этапе переговоров сделал попытку принять в них участие и вернувшийся из своей
провинции Цицерон. Он вернулся в радужном настроении, в ожидании триумфа и в
конце ноября 50 г. высадился в Брундизии.

Цезарь был совсем не прочь привлечь Цицерона на свою сторону, писал ему и
пытался повлиять на него через преданных ему людей, но, как нетрудно проследить
по переписке Цицерона с его друзьями, тот явно склонялся на сторону Помпея,
хотя и считал, видимо, наиболее благоприятным вариантом примирение соперников.

Пока Цицерон добирался от Брундизия до Рима, он дважды встречался и беседовал с
Помпеем. Во время этих встреч Цицерон всячески стремился склонить своего
собеседника к тому, чтобы он принял условия Цезаря. Помпей, хотя и не верил
миролюбию Цезаря, ожидал от его нового консулата всего самого худшего и считал
войну неизбежной, тем не менее тоже не был полностью свободен от колебаний.
Вероятно, он хотел того, чтобы предложения Цезаря оказались отвергнутыми, но не
им, а сенатом. Собственно говоря, так и произошло: Катон, Марцелл, Лентул —
фактические вожди сената — не желали теперь даже слышать о переговорах, и
предложения Цезаря остались без ответа.

Более того, когда народный трибун Марк Антоний выступил на сходке и огласил
письмо Цезаря, в котором тот предлагал, чтобы оба соперника были освобождены от
своих провинций, от командования войсками и затем отчитались перед народом в
своей деятельности, то, конечно, и эта акция Цезаря не встретила сочувствия в
сенате, а Катон прямо заявил, что Помпей, пойдя на то или иное мирное
предложение Цезаря, совершит ошибку и только даст себя обмануть уже не в первый
раз.

Разворот событий неизбежно, неотвратимо вел к гражданской войне. Очевидно, был
прав Цицерон, объяснявший неудачу своих проектов мирного решения конфликта тем,
что как на одной, так и на другой стороне было много влиятельных людей — явных
сторонников войны. И все же Цезарь сделал еще одну, последнюю попытку
примирения.

Первого января 49 г., в тот день, когда вновь избранные консулы впервые
вступили в свои обязанности и руководили заседанием сената, было оглашено новое
письмо Цезаря. Его доставил Курион, проделавший в три дня путь от Равенны до
Рима с невероятной по тем временам быстротой. Но недостаточно было доставить
письмо в сенат, следовало еще добиться его прочтения. Это оказалось совсем не
так просто, потому что консулы воспротивились чтению письма, и только благодаря
«величайшей настойчивости народных трибунов» чтение все же состоялось.

В письме Цезаря содержался прежде всего торжественный перечень его деяний и
заслуг перед государством, затем говорилось о том, что сенат не должен его
лишать дарованного ему народом права участвовать в выборах до того, как он
сдаст провинцию и командование войсками; вместе с тем в письме снова
подтверждалась готовность сложить с себя все полномочия одновременно с Помпеем.
Но была в этом письме, видимо, и некая новая нота: Цезарь заявлял, что если
Помпей сохранит за собой власть, то и он от нее не откажется и даже сумеет ее
использовать. Очевидно, именно этот момент и дал основание Цицерону
охарактеризовать письмо Цезаря как «резкое и полное угроз».

Реакция сената на письмо довольно подробно описана самим Цезарем в его
«Записках о гражданской войне». Хотя трибунам и удалось добиться, несмотря на
сопротивление консулов, чтения письма, однако добиться того, чтобы на основании
письма был сделан доклад сенату и, следовательно, обсужден официальный ответ на
него, все же не удалось. Консулы выступили с общим докладом о положении
государства. Но по существу это была лишь процедурная уловка — все равно
обсуждение общего доклада никак не могло пройти мимо вопросов, выдвинутых в
письме Цезаря.

Консул Лентул заявил, что он готов действовать решительно и без колебаний, если
только сенаторы проявят должную твердость и не станут, как не раз наблюдалось
раньше, заискивать перед Цезарем. Тесть Помнея Сципион высказывался в таком же
духе и добавил, что Помпей тоже не откажет в своей помощи сенату, но надо
действовать незамедлительно, иначе будет поздно. Он же предложил принять
решение, обязывающее Цезаря сложить полномочия к определенному сроку (видимо, к
1 июля), в противном случае объявить его врагом отечества, замышляющим
государственный переворот.

Даже некоторые явные враги Цезаря были настроены против столь крайних и
поспешных решений. Так, бывший консул Марк Марцелл высказывался в том смысле,
что подобные действия следует предпринимать лишь после того, как будет закончен
объявленный сенатом набор войск. Сторонник Цезаря Марк Калидий, поддержанный
Целием Руфом (корреспондентом Цицерона), предложил, чтобы Помпей отправился в
Испанию, считая, что если оба соперника окажутся вне Рима, то это приведет к
общему успокоению. Однако на всех ораторов обрушился с нападками консул Лентул.
Он заявил, что предложение Калидия вообще не имеет отношения к обсуждаемому
докладу и он его даже не будет ставить на голосование. Марк Марцелл сам
отказался от своего предложения. Таким образом, под нажимом консула сенат
большинством голосов принял решение, сформулированное Сципионом. Само собой
разумеется, что народные трибуны Марк Антоний и Кассий Лонгин наложили на это
решение запрет.

Помпей, поскольку он обладал проконсульской властью, не мог находиться в самом
Риме и потому, естественно, не принимал участия в заседании сената. Но так как
он был где-то неподалеку от города, то еще в тот же вечер пригласил к себе всех
сенаторов и во время беседы восхвалял тех, кто был за решительные действия,
порицал и одновременно подбадривал колеблющихся. Город начал наполняться
солдатами; Помпей вызвал своих ветеранов, пообещав им награды и повышения,
вызвал также многих из тех двух легионов, что были присланы Цезарем. В этой
напряженной обстановке Кальпурний Пизон, цензор и тесть Цезаря, вместе с его
бывшим легатом, а ныне претором Луцием Росцием попросили дать им шестидневный
срок для последней попытки примирения.

Но factio Катона, т. е. сам Катон, Сципион и консул Лентул, а за кулисами,
несомненно, и Помпей, уже переступили ту грань, которая еще отделяла их от
войны. 7 января на заседании сената было объявлено чрезвычайное положение
(senatusconsultum ultimum). Консулы, преторы, трибуны и находящиеся с
проконсульскими полномочиями под городом получали неограниченную власть,
которую они могли применять и использовать, дабы «государство не потерпело
какого-либо ущерба». Это, в частности, давало возможность применить такую
власть и против непокорных трибунов. Тогда Марк Антоний, призывая всевозможные
кары и беды на головы тех, кто осмелился принять подобное решение и,
следовательно, покуситься на неприкосновенность трибунской власти, покинул
заседание сената. С ним вместе удалились Кассий и Курион, тем более что один из
отрядов Помпея уже якобы окружал здание. Той же ночью они трое переодетые
рабами, в наемной повозке тайно бежали к Цезарю, опасаясь за свою безопасность
и даже за жизнь.

8 и 9 января происходят заседания сената за чертой города, дабы дать
возможность принять в них участие Помпею. Утверждается в качестве официального
решения сената предложение и формулировка Сципиона, что не могло быть сделано
на заседании от 1 января 49 г., поскольку тогда был наложен запрет трибунам.
Снова подтверждено решение о наборе войск по всей Италии, Помпею
предоставляется право получать средства из государственной казны и от
муниципиев. Происходит распределение провинций: Сципиону достается Сирия,
цезаревы провинции передаются Домицию Агенобарбу и Консидию Нониану: первому —
Цизальпинская Галлия, второму — Трансальпийская. Эти решения, как отмечает
Цезарь, проводятся крайне спешно, беспорядочно, причем попираются все права — и
божеские, и человеческие.

Кстати, на одном из этих заседаний выступил Помпей. Еще раз одобрив твердость и
мужество сенаторов, он довел до их сведения, что располагает девятью легионами,
которые в любой момент готовы к действию. Что касается Цезаря, то, мол, хорошо
известно отношение к нему его собственных солдат: они не только не сочувствуют
ему и не собираются его защищать, но даже и не последуют за ним.

В результате всех этих заседаний, решений и высказываний ситуация становится
предельно ясной, во всяком случае для Цезаря. 12 (или 13) января он собирает
сходку солдат 13-го легиона, единственного из его легионов, который находился с
ним вместе по эту сторону Альп. В своей, как всегда, искусно построенной речи
Цезарь прежде всего сетует на то, что его враги совратили Помпея, к которому он
всегда был дружески расположен, всячески помогая ему в достижении почестей и
высокого положения в государстве. Но еще, пожалуй, огорчительнее тот факт, что
путем насилия попраны права трибунской интерцессии, права, оставленные
неприкосновенными даже Суллой. Объявлено чрезвычайное положение, т. е. римский
народ призван к оружию. Поэтому он просит воинов защитить от врагов доброе имя
и честь полководца, под водительством которого они в течение десяти лет
одержали столько блестящих побед во славу родины. Речь произвела должное
действие: солдаты единодушным криком изъявили готовность защищать своего полководца
и народных трибунов от чинимых им обид.

Давно замечено, что эту речь и солдатскую сходку, на которой она была
произнесена. Цезарь приурочивал к событиям, предшествующим переходу через
Рубикон, тогда как более поздняя традиция относит ее, как правило, к тому
моменту, когда уже произошла в Аримине встреча Цезаря с бежавшими к нему
трибунами. Высказывалось соображение, что Цезарь в данном случае допускает эту
неточность совершенно сознательно, дабы создать впечатление, что он совершил
переход через Рубикон с полного согласия своего войска.

Так это или не так, но бесспорно, что Цезарь, давая довольно подробное
изложение своей речи, описывая все события последних решающих дней, ни одним
словом не упоминает в «Записках» о знаменитом переходе через Рубикон. Зато все
более поздние историки и биографы подробно останавливаются на этом эпизоде,
сообщая различные красочные подробности. Так, известно, что Цезарь располагал к
моменту своего выступления следующими силами: 5 тысяч пехотинцев (т. е.
упомянутый 13-й легион) и 300 всадников. Однако, как и обычно, рассчитывая
более на внезапность действий и храбрость воинов, чем на их численность, он,
приказав вызвать остальные свои войска из-за Альп, тем не менее не стал ожидать
их прибытия.

Небольшой отряд наиболее храбрых солдат и центурионов, вооруженных только
кинжалами, он тайно направил в Аримин — первый крупный город Италии, лежащий на
пути из Галлии, — с тем чтобы без шума и кровопролития захватить его внезапным
нападением. Сам же Цезарь провел день на виду у всех, даже присутствовал при
упражнениях гладиаторов. К вечеру он принял ванну, а затем ужинал вместе с
гостями. Когда стемнело, то он, то ли жалуясь на недомогание, то ли просто
попросив его обождать, покинул помещение и гостей. Взяв с собою немногих, самых
близких друзей, он в наемной повозке выехал в Аримин, причем сначала намеренно
(по другой версии — заблудившись) следовал не той дорогой и только на рассвете
догнал высланные вперед когорты у реки Рубикон.

Эта небольшая и до той поры ничем не примечательная речка считалась, однако,
границей между Цизальпинской Галлией и собственно Италией. Переход этой границы
с войсками означал фактически начало гражданской войны. Поэтому все историки
единодушно отмечают колебания Цезаря. Так, Плутарх говорит, что Цезарь понимал,
началом каких бедствий будет переход и как оценит этот шаг потомство. Светоний
уверяет, что Цезарь, обратившись к своим спутникам, сказал: «Еще не поздно
вернуться, но стоит перейти этот мостик, и все будет решать оружие». Наконец,
Аппиан приписывает Цезарю такие слова: «Если я воздержусь от перехода, друзья
мои, это будет началом бедствий для меня, если же перейду — для всех людей».

Тем не менее, произнеся якобы историческую фразу «Жребий брошен». Цезарь
все-таки перешел со своим штабом через Рубикон. Плутарх даже сообщает такую
деталь: знаменитая фраза была сказана по-гречески. Кстати, если только она
вообще была сказана, то это вполне правдоподобно, поскольку фраза не что иное,
как цитата из Менандра, которого знал и даже любил Цезарь. Кроме того, Плутарх
и Светоний упоминают о всяких чудесных знамениях, сопутствующих переходу и как
будто оправдывающих этот роковой шаг.

Итак, гражданская война началась. Кто же, однако, ее начал, кто был ее
инициатором: Помпей с сенатом или Цезарь? Дать однозначный ответ на такой
вопрос, причем ответ не формальный, но по существу, отнюдь не просто. Пожалуй,
стоит вспомнить уже приводившиеся слова Цицерона, что войны хотела и та и
другая сторона, причем к этому справедливому высказыванию можно сделать
следующее дополнение: не только хотела, но и начала войну, как это часто
бывает, тоже и та и другая сторона. И хотя до сих пор речь шла то о Помпее, то
о Цезаре, то о Катоне, на самом же деле вовсе уже не люди управляли событиями,
а, наоборот, бурно нараставшие события управляли и распоряжались людьми.

Тем не менее есть, пожалуй, основание говорить о некотором различии позиций
Помпея и Цезаря накануне гражданской войны. Обычно считают и из предшествующего
изложения следует, что Помпей с 52 г., со своего третьего консульства, уже
сознательно шел на определенное охлаждение, быть может, даже на разрыв
отношений с Цезарем. Об этом свидетельствовали законы Помпея, принятые во время
консульства, хотя сопровождавшие их оговорки как будто исключали стремление к
прямой и открытой конфронтации. И действительно, на этой начальной стадии
конфликта, стадии, еще не выходящей за пределы, по выражению Плутарха, «речей и
законопроектов», т. е. за пределы обычной политической борьбы, Помпей
предпочитал обходные пути и закулисные действия, часто прикрываясь, как щитом,
авторитетом сената. Все его акции носили и не очень последовательный и вместе с
тем не очень решительный характер.

Впервые реальная перспектива вооруженной борьбы четко вырисовалась перед
Помпеем, видимо, тогда, когда после его выздоровления от болезни чуть ли не вея
Италия изъявила ему свою любовь и преданность, когда офицеры, приведшие легионы
от Цезаря из Галлии, дезинформировали его о взаимоотношениях между Цезарем и
войском, когда он был уверен, что, только стоит ему «топнуть ногой», и в его
распоряжении окажется вполне готовая к боям и победам армия. Тот же Плутарх
считает, что все эти обстоятельства вскружили Помпею голову, и он, забыв свою
обычную осторожность, действовал неосмотрительно, легкомысленно и излишне самоуверенно.

Плутарх, по всей вероятности, прав. Но прав лишь до известной степени. Едва ли
можно объяснять позицию Помпея только одной причиной, т. е. «головокружением от
успехов». В таком объяснении дает о себе знать неписаное правило: если
победителей, как известно, не судят, то побежденных судят всегда и по большей
части несправедливо. На все поступки и действия Помпея неизбежно ложится
ретроспективный отсвет его конечного поражения. Бесспорно лишь то, что с
момента возникновения реальной угрозы гражданской войны Помпей начинает
действовать иначе — гораздо решительнее и более открыто. Вместо того чтобы
прибегать к авторитету сената, он сам теперь оказывает на него давление: он
смыкается с наиболее ярыми врагами Цезаря, проявляет неуступчивость при переговорах
и, наконец, довольно прямо высказывается о неизбежности войны. Создается
впечатление, что военные действия против Цезаря он на этом позднем этапе
конфликта даже предпочитает политической борьбе.

Вполне возможно, что это не только впечатление. Помимо «головокружения» и
самоуверенности речь должна идти, несомненно, о более глубоких внутренних
причинах, толкавших Помпея к войне. Дело в том, что в какой-то определенный
момент Помпей, по-видимому, совершенно ясно и бесповоротно понял, что в борьбе,
которая ведется или будет вестись политическими средствами, его поражение
неизбежно и ему никогда не одолеть своего соперника, но если встанет вопрос о
борьбе вооруженной, то это в корне изменит ситуацию, здесь он в своей стихии, и
потому итог подобного соревнования может оказаться совсем иным. Таким образом,
для Помпея шансы на победу, на успех были связаны именно с войной, и, пожалуй,
только с войной, тем более что в этом плане он на самом деле несколько
переоценивал свои силы и возможности.

Однако позиция Помпея в целом не выглядела столь безрассудной, как изображал
Плутарх. Наоборот, у некоторых авторов мы встречаем любопытные намеки, которые
дают возможность составить иное представление о ходе дел. Например, Аппиан
рассказывает, что вовсе не Помпей был дезинформирован теми офицерами, которые
привели легионы от Цезаря, но что он сам подкупил этих офицеров для того, чтобы
они своими рассказами оказали определенное влияние на широкое общественное
мнение. Мы знаем, кстати, что именно этот козырь Помпей использовал в своем
выступлении на одном из последних заседаний сената перед началом войны.

Что касается Цезаря, то его положение было иным. Судя по всему, он не только не
боялся превратностей политической борьбы, но, наоборот, стремился к ней, ибо
был уверен, что на этом поприще всегда возьмет верх и над сенатской олигархией
и над самим Помпеем. Поэтому он был заинтересован в использовании всех
возможностей мирного решения конфликта. Конечно, речь не идет о каком-то его
врожденном миролюбии, о том, что он начисто исключал военный вариант или
чрезмерно его опасался, но просто Цезаря в данном случае устраивал и мирный
путь, т. е. заочный консулат, затем возвращение в Рим, пусть даже при условии
отказа от командования и роспуска легионов. Кстати, существовало еще одно и отнюдь
не маловажное соображение. Выступать в роли откровенного зачинщика войны Цезарю
было гораздо сложнее: Помпею меч вручили сенат и консулы, следовательно, те,
кто олицетворял в своем лице государство; Цезарь же как-никак восставал против
«законных властей». Этими соображениями и определялась его позиция: не столь
уже активное стремление к войне, готовность к переговорам (даже после
Рубикона!), довольно далеко идущие уступки, колебания вплоть до самого
последнего момента. Только когда все обращения к сенату были отвергнуты или
оставлены без ответа, когда было объявлено чрезвычайное положение и начался
спешный набор войск по Италии, когда, наконец, народным трибунам пришлось
бежать из Рима, — только тогда Цезарь, убедившись в «непробиваемости» своих врагов
для акций подобного рода, перешел к иному образу действий — повел свои войска
на Рим.

Две различные позиции, следовательно, и две линии поведения. Это вполне
естественно; парадоксально лишь то, что поведение каждого из соперников на
последней стадии конфликта отнюдь не вытекает, но скорее даже противоречит
занимаемой ими позиции. Так, Цезарь, хотя он и не стремился к войне, тем не
менее, как только он перестал колебаться и начал действовать, действует, как
всегда, решительно и быстро. Помпей же, наоборот, желая войны, рассчитывая на
нее, на сей раз, как никогда, растерян, выступает вяло, неуверенно, как бы даже
и не всерьез. Об этом вполне единодушно свидетельствуют все древние авторы.
Начало гражданской войны
Цезарю теперь в гораздо большей степени, чем во время
галльских походов, требовалось убедить своих сограждан, своих современников в
том, что почин в междоусобной войне принадлежал не ему, что война была ему
навязана, что он всегда был готов к переговорам и уступкам и не исключал
возможности мирного варианта даже после того, как военные действия фактически
начались. Эта тенденция самореабилитации особенно ощутима в первых главах
книги, приводя, как мы уже могли в том убедиться, к отдельным, мягко говоря,
неточностям.

Как же, однако, развивались события на раннем этапе войны, после перехода через
Рубикон? Аримин был захвачен в ту же ночь, на рассвете. Цезарь не встретил
здесь никакого сопротивления. В Аримине его ожидали бежавшие к нему народные
трибуны. Возможно, что с их участием он провел новую военную сходку. Не менее
вероятно и то, что надобность в ней уже отпала.

Известие о взятии Аримина достигло Рима 16 января, а буквально на следующий
день распространились слухи о занятии войсками Цезаря также Пизавра, Анконы,
Арретиума. В городе началась паника. Было спешно созвано заседание сената,
Помпея потребовали к ответу. Где его войско? Один из сенаторов упрекал его в
обмане, другой злорадно советовал «топнуть ногой». Становилось ясно, что Помпей
в данный момент не располагал достаточными военными силами. Возникло даже
предложение направить делегацию к Цезарю, кстати говоря поддержанное Цицероном.
Однако предложение не прошло, и после ожесточенных дебатов по инициативе Катона
было принято решение вручить верховное командование Помпею на том основании, что
«виновник этих великих бед должен сам положить им конец».

Но Помпей реагировал на это решение несколько странным образом. Неожиданно для
всех он заявил, что пришел к выводу о необходимости покинуть Рим, призвал
магистратов и сенаторов последовать его примеру, добавив, что тех, кто не
откликнется на этот призыв, он будет считать врагами отечества и приверженцами
Цезаря. Кстати, такой неуклюжий политический ход дал возможность Цезарю сразу
же провозгласить, что всех тех, кто воздержится и ни к кому не примкнет, он,
наоборот, будет считать своими друзьями.

Помпей покинул Рим 17 января, консулы и значительная часть сенаторов — на
следующий день. Отъезд, вернее, бегство было столь поспешным, что не успели
совершить полагающихся по случаю войны жертвоприношений, не успели вывезти
государственную казну. Даже из собственного имущества хватали лишь то, что
попадалось под руку. Бежали в суматохе, потеряв голову, и те, кому ничто не
угрожало, и те, кто всегда поддерживал Цезаря. Город, по выражению Плутарха,
«казался подобным судну с отчаявшимися кормчими, носящемуся по волнам и
брошенному на произвол слепого случая».

Цезарь тем временем еще оставался в Аримине. Сюда к нему прибыли претор Росций
и Луций Юлий Цезарь-младший, помпеянец. Они передали некоторые пожелания
Помпея, правда сформулированные довольно невнятно. Цезарь почел своим долгом
направить ответ, в котором снова подчеркнул полную готовность распустить войско
одновременно с Помпеем, а после этого принять участие в выборах, не нарушая
обычного порядка. Он выдвигал также предложение о личной встрече, придавая ей
решающее значение.

Посредники вернулись к Помпею и консулам 23 января, застав их уже в Капуе (или
Теануме). Однако и на сей раз предложения Цезаря не нашли благоприятного
приема: после их обсуждения были выдвинуты условия, заведомо для Цезаря
неприемлемые. Очевидно, большую роль сыграло то обстоятельство, что за день до
появления в Капуе посредников туда прибыл Лабиен, авторитетно сообщивший о
слабости и ненадежности цезарева войска, чем и воодушевил Помпея.

Тит Атий Лабиен, герой галльской войны, один из самых знаменитых легатов
Цезаря, был, насколько нам известно, единственным видным офицером, изменившим
своему верховному командующему. Причина этой измены не совсем ясна. Цезарь ему
очень доверял, по окончании военных действий оставил его наместником Ближней
Галлии и долгое время не хотел придавать значения ходившим слухам о его связях
с враждебным лагерем. Высказывалось предположение о якобы ущемленном честолюбии
Лабиена, но, пожалуй, более правдоподобна мысль о том, что Лабиен мог быть
давнишним сторонником Помпея: ведь оба они родились в Пицене, а Помпей всегда
пользовался там большим влиянием.

Цезарь между тем не терял времени. Так как условия, выдвинутые Помпеем и
консулами, сводившиеся опять-таки к тому, что он. Цезарь, должен вернуться в
Галлию и распустить войска раньше, чем сделает то же самое Помпей, его
абсолютно не устраивали, то он направил Куриона с тремя когортами в Игувий, а
сам с остальными когортами 13-го легиона двинулся к Ауксиму. Ни в том, ни в
другом городе войска Цезаря не встретили сопротивления, а претор Терм,
командовавший гарнизоном Игувия, и Аттий Вар, занимавший тремя когортами
Ауксим, вынуждены были бежать. Вар пытался вывести из города часть гарнизона,
но был настигнут отрядом Цезаря. Дело, однако, до серьезного сражения не дошло:
солдаты Вара разбежались, бросив своего командира на произвол судьбы.

Выступив из Ауксима, Цезарь быстро прошел через всю Пиценскую область. Здесь он
тоже почти не встретил сопротивления, несмотря на то что помпеянцев среди
местной знати было немало. Даже из города Цингула, основанного Лабиеном и
отстроенного на его средства, к Цезарю прибыла делегация, изъявившая готовность
выполнить все его пожелания. Тем временем подоспел 12-й легион, вызванный из
Трансальпийской Галлии, и Цезарь, располагая теперь двумя легионами, легко
овладел Аскулом Пиценским — главным городом области.

Для Помпея и его сторонников наступил, казалось, тот решающий час, правильно
используя который можно было еще сделать вовсе не безнадежную попытку отстоять
Италию. Дело в том, что военные силы помпеянцев сосредоточились к этому времени
в двух местах: в Кампании и Апулии, т. е. на юге, под командованием самого
Помпея, и в средней Италии, в Корфинии, где их собрал старый противник Цезаря,
только что назначенный его преемником по управлению Галлией, — Домиций
Агенобарб. Все зависело теперь от объединения этих сил, что прекрасно понимал
Помпей и на чем он решительно настаивал.

Однако такого объединения не произошло, и причина этого рокового просчета не
совсем ясна. Домиций Агенобарб действительно намеревался выступить на
соединение с Помпеем, но затем почему-то передумал, остался в Корфинии, стал
готовиться к обороне и даже обратился к Помпею, требуя от него помощи и
подкреплений. Возможно, что Цезарь появился со своим войском гораздо быстрее,
чем ожидал его противник, и таким образом стремление Домиция к активным
действиям было сразу же парализовано. Во всяком случае Цезарь беспрепятственно
расположился лагерем под Корфинием и приступил к правильной осаде города.

Казалось, осада грозила затянуться. Но помог неожиданный и вместе с тем весьма
характерный случай. Цезарь получил известие, что жители Сульмона, города,
расположенного в семи милях от Корфиния, сочувствуют ему. Тогда в Сульмон был
направлен Марк Антоний с пятью когортами, и жители города, открыв ворота, вышли
с приветствиями навстречу цезаревым войскам. Вскоре после этого (около 19
февраля) пал и Корфиний, где под командованием Домиция находилось 30 когорт,
причем солдаты и жители города сами захватили Домиция при попытке к бегству к
выдали его Цезарю. Таким образом, осада Корфиния продолжалась всего семь дней.

Важно отметить, что после взятия Корфиния, пожалуй, впервые в ходе гражданской
войны чрезвычайно наглядно, демонстративно и в довольно широком масштабе
Цезарем была осуществлена его «политика милосердия», его лозунг dementia. Он
распорядился вызвать к себе всю верхушку города — сенаторов, всадников, военных
трибунов, всего 50 человек, в том числе Домиция Агенобарба, консула Лентула
Спинтера, квестора Квинтилия Вара и др., и, попеняв на проявленную ими
неблагодарность, отпустил всех невредимыми. И хотя почти все помилованные
оказались затем в лагере Помпея и продолжали борьбу, тем не менее слух о таких
действиях Цезаря распространился по всей Италии.

Помпей, узнав о падении Корфиния, направился в Канусий, а оттуда в Брундизий,
где должны были собраться войска нового набора. Он, очевидно, уже принял
решение о переправе на Балканский полуостров и спешил выполнить необходимые
приготовления. Во всяком случае, когда Цезарь, выступив из Корфиния 21 февраля,
попытался установить связь с консулом Лентулом и отвлечь его от Помпея,
оказалось, что оба консула и часть войска уже переправлены Помпеем в Диррахий.
Справедливость требует отметить, что Цезарь сделал еще две попытки добиться
личной встречи и переговоров с Помпеем, но тот, ничего не ответив в первом
случае, после вторичного демарша Цезаря заявил, что поскольку консулы
отсутствуют, то нет возможности вести переговоры.

Цезарь подошел к Брундизию 9 марта со своим войском, к этому времени выросшим
уже до шести легионов. Он начал осадные работы, кроме того, хотел затруднить
Помпею пользование гаванью; однако это ему не удалось, и Помпей с оставшейся
частью войска 17 марта погрузился на вернувшиеся из Диррахия суда и тоже
переправился на Балканский полуостров. Почти весь наличный флот оказался в его
распоряжении. Так как по этой причине Цезарь не смог тотчас же преследовать
своего противника, то ему пришлось ограничиться укреплением приморских городов,
где он и разместил новые гарнизоны.

Итак, Цезарь за шестьдесят дней стал господином всей Италии, причем, как с
удовольствием отмечает Плутарх, «без всякого кровопролития». Поведение Помпея,
наоборот, вызвало крайнее недовольство современников. И хотя тот же Плутарх
говорит, что отплытие Помпея некоторые считали весьма удачно выполненной
военной хитростью, вместе с тем он подчеркивает, что сам Цезарь выражал
удивление, почему Помпей, владея хорошо укрепленным городом, ожидая подхода войск
из Испании и, наконец, господствуя на море, тем не менее оставил Италию.

Особенно горькое разочарование переживали сторонники Помпея. Корреспонденция
Цицерона дает яркое представление о подобных чувствах и настроениях. Цицерон
вернулся из своей провинции 4 января 49 г., т. е. накануне перехода Цезаря
через Рубикон, и с первых же дней вспыхнувшей войны его тревожило и смущало
поведение Помпея. Сначала он еще довольно осторожно высказывался по поводу
того, что Помпей «слишком поздно начал бояться Цезаря», затем он явно
неодобрительно и даже насмешливо сравнивал его с Фемистоклом, а в конце января
прямо говорил о неспособности Помпея как военачальника.

Чем дальше, тем резче и решительнее становятся критические отзывы Цицерона,
растет его разочарование. «Наш Помпей ничего не сделал разумно, ничего храбро,
наконец, ничего, что не противоречило бы моим советам и моему авторитету», —
пишет он во второй половине февраля, а еще через несколько дней: «У меня есть
от кого бежать, но мне не за кем следовать», причем в этом же письме говорится
о намерении Помпея покинуть Италию как о предательстве «нашего дела».

И наконец, в письме к Аттику от 24 февраля дана как бы итоговая оценка всех
действий Помпея: «Он вскормил Цезаря, он же вдруг качал его бояться, ни одного условия
мира не одобрил, для войны ничего не подготовил, Рим оставил, Пиценскую область
потерял по своей вине, в Апулию забился, наконец, стал собираться в Грецию, не
обратившись к нам, оставив нас непричастными к столь важному и столь необычному
решению».

Вместе с тем Цицерон до самого последнего момента все же рассчитывал на
какую-то возможность переговоров и даже примирения соперников. И только когда
Помпей окончательно предал «наше дело» и отправился в Диррахий, он понял полную
бесперспективность своего посредничества. Но теперь ему надо было решать вопрос
о себе, о своей позиции, о том, к кому он примкнет, тем более что Цезарь в
данный момент считал совсем не лишним заручиться его содействием.
После Брундизия Цезарь направился в Рим. Здесь его ожидали с
трепетом. Это относится в первую очередь к сенату, вернее, к тем представителям
сенатского «болота», которые и не хотели уезжать, и боялись оставаться. По
дороге в Рим Цезарь сначала в письме, а затем при личной встрече убеждал
Цицерона вернуться и принять участие в заседании сената, назначенном на 1
апреля. Цицерон отклонил это предложение, чем, конечно, вызвал недовольство
своего могущественного собеседника.

Намеченное заседание все же состоялось, и Цезарь выступил на нем с речью. В
этой речи он пытался доказать сенаторам, что все предпринятые им действия были
вызваны несправедливостью и обидами со стороны его врагов. Он предложил сенату
сотрудничать с ним в деле управления государством, дав понять, однако, что в
случае отказа или нежелания обойдется и без такого сотрудничества. В заключение
Цезарь снова говорил о том, что следует направить посольство к Помпею и
вступить с ним в переговоры.

Предложение о посольстве было принято, но осталось невыполненным: не нашлось
желающих отправиться к Помпею в качестве послов, сенаторы помнили его
угрожающее заявление по адресу тех, кто не покинет Рима, а кроме того, и не
доверяли искренности намерений Цезаря. В это же время произошел знаменитый
инцидент с государственной казной. Цезарю были нужны деньги для дальнейшего
ведения войны, и потому он, естественно, решил не отказываться от того, что
столь неожиданно оказалось предоставленным в его распоряжение самими же его
врагами. Но здесь он натолкнулся на сопротивление народного трибуна Цецилия
Метелла. Тем не менее Цезарь приказал взломать двери казнохранилища, а Метеллу
даже пригрозил смертью, добавив, что ему гораздо труднее это сказать, чем
сделать.

Но то был единственный случай, когда Цезарь прибегнул к насилию. Верный своей
политике милосердия, он твердо держался избранного им пути. Не только ничего не
напоминало об угрозе проскрипций, наоборот, за это время (или вскоре после
отъезда Цезаря) Марк Антоний провел через комиции закон о восстановлении в
правах детей тех, кто при Сулле попал в списки проскрибированных. Что касается
населения Рима в широком смысле слова, то, видимо, после появления Цезаря были
организованы хлебные раздачи и каждому жителю города выдан (или по крайней мере
твердо обещан) денежный подарок.

Пробыв на сей раз в Риме всего шесть-семь дней, Цезарь сам не проводил
каких-либо законодательных мероприятий, тем более что он, как проконсул, даже
не имел на это права. Скорее всего он был занят гораздо более неотложной
задачей — укреплением тылов. Он разослал по важнейшим и ближайшим провинциям —
Сицилии, Сардинии, Галлии — своих уполномоченных, которые должны были сменить
наместников, направленных туда сенатом, например Катона в Сицилии или Домиция в
Галлии. Собираясь оставить Рим, Цезарь поручил руководство городскими делами
претору М. Эмилию Лепиду, а управление Италией и командование находившимися
здесь войсками трибуну Марку Антонию как своему легату. Все это было лишь
подготовкой к решающему шагу по обеспечению тыла — к походу в провинцию самого
Помпея, т. е. в Испанию.

Выступив из Рима в первых числах апреля, Цезарь еще по дороге узнал о том, что
Домиций Агенобарб, взятый им в плен в Корфинии, а затем милостиво отпущенный,
направлен Помпеем для занятия города Массилии. И действительно. Цезарь со своим
войском и Домиций в сопровождении большой свиты из клиентов и рабов подошли к
Массилии почти одновременно. Сначала члены местного сената, так называемые
пятнадцать первых, заявили Цезарю о своем намерении сохранять нейтралитет, но
затем очень быстро выяснилось, что они не только весьма охотно приняли Домиция,
но и назначили его комендантом города. Возмущенный таким вероломством, Цезарь
решил обложить город с суши и моря, построив даже для этой цели специальную
флотилию. Сам он двинулся дальше, а руководство всеми осадными операциями
передал Дециму Юнию Бруту и Гаю Требонию.

В «Записках о гражданской войне» детально излагается ход испанской кампании,
причем с явным упором на чисто военную сторону дела, с описанием отдельных
сражений и даже незначительных стычек. Но так как испанская кампания, если брать
гражданскую войну в целом, имеет отнюдь не первостепенное значение, то едва ли
есть смысл останавливаться на ней слишком подробно.

Цезарю пришлось в основном вести борьбу против двух легатов Помпея — Луция
Афрания и Марка Петрея. Военные действия сосредоточились в районе города
Илерда. Вначале они развивались не очень успешно для Цезаря. Был даже такой
момент, когда бурным течением реки Сикарис оказались разбиты и снесены мосты, а
Цезарь со значительной частью своих войск очутился чуть ли не в положении осажденного,
отрезанного от продовольствия, от подкреплений.

Афраний и Петрей уже направляли победные реляции в Рим. Как пишет об этом сам
Цезарь, здесь многие считали, что война почти окончена, и спешили в дом Афрания
с поздравлениями. Кое-кто из числа сенаторов, пока остававшихся в Риме, решил,
что наконец-то пробил час принять окончательное решение и перебежать к Помпею.
В числе их был и Цицерон. Несмотря на мольбы и заклинания Целия Руфа, письма
самого Цезаря, наконец, наперекор прямому запрету Марка Антония 7 июня он тоже
переправился в Грецию.

Тем временем положение Цезаря изменилось к лучшему. Ему удалось примерно в 30
километрах от своего лагеря тайно от противника навести через реку мост и таким
образом обеспечить снабжение армии продовольствием. В это же время пришло
известие из-под Массилии: флот Децима Брута нанес чувствительное поражение
эскадре массилийцев, пытавшихся прорвать блокаду. Но решающее значение имел тот
факт, что сначала пять крупных испанских общин, расположенных к северу от Ибера
(Эбро), перешли на сторону Цезаря, а затем к ним примкнуло еще несколько более
отдаленных общин. Вероятно, на такое решение оказали влияние не только текущие
события, но и та добрая слава, которая сопровождала имя Цезаря еще с тех пор,
когда он, как пропретор Дальней Испании, освободил население от контрибуции,
наложенной в свое время Метеллом Пием.

Во всяком случае положение изменилось настолько, что Афраний и Петрей решили
отступить в область кельтиберов, где, кстати сказать, позиции помпеянцев были
значительно сильнее. Однако Цезарь, умело маневрируя, сумел отрезать противнику
путь к Иберу и вынудил в конечном счете вражеское войско вернуться в район
Илерды. Здесь ему удалось окружить врагов в безводной местности, и, не дав ни
одного крупного сражения, избегая лишнего кровопролития, Цезарь вынудил Афрання
и Петрея капитулировать.

Собственно говоря, вопрос о капитуляции был в значительной мере решен самими
солдатами. Еще до того, как войско помпеянцев оказалось в безнадежном
положении, происходили неоднократные сцены братания, причем в лагерь Цезаря
являлись не только солдаты, но и офицеры и даже вожди некоторых испанских
общин, которых Афраний держал в своем войске в качестве заложников. Петрей
пытался самыми решительными средствами и торжественным возобновлением воинской
присяги восстановить дисциплину, но ему это удалось лишь на самый короткий
срок, 2 августа состоялись переговоры с Цезарем, и окруженное войско должно
было пойти на все его условия.

Эти условия оказались, в особенности для солдат, вполне приемлемыми. Цезарь
потребовал лишь роспуска армии и оставления провинции. Было договорено, что
солдаты, живущие в самой Испании, распускаются немедленно, остальные же — у
реки Вара, протекавшей по границе между Испанией и Галлией. Чтобы довести войну
в Испании до конца, следовало еще решить вопрос о Дальней Испании — провинции,
которой управлял в данное время Марк Теренций Варрон, знаменитый
ученый-энциклопедист. Его позиция была сначала не очень определенной, или, как
иронически замечает Цезарь, он «колебался по мере колебания счастья», и, когда
дела оборачивались как будто не в пользу Цезаря, он даже начинал готовиться к
борьбе против него.

Однако пока шла эта подготовка, ситуация, как известно, изменилась. Варрон
направился было с двумя легионами в Гадес, где он хотел сосредоточить войска,
суда и провиант. Но прежде чем он туда дошел, вся провинция, все общины и
города, в том числе Гадес, перешли на сторону Цезаря. Один из его легионов
дезертировал. Тогда Варрону не осталось ничего другого, как передать оставшийся
легион офицеру, намеченному Цезарем, а самому с изъявлением покорности явиться
в Кордубу, куда специальным эдиктом Цезаря были вызваны все представители
местных властей.

В Кордубе, на народном собрании, в торжественной обстановке, Цезарь выступил с
речью и благодарил всех тех, кто оказал ему содействие и помощь. Ряду общин он
определил награды от имени государства или от себя лично. Из Кордубы он
отправился в Гадес, а из Гадеса в Тарракон, где его уже ожидали посольства от
Ближней Испании. Здесь он провел такое же торжественное собрание и снова
наградил ряд общин и городов. Однако считать кампанию полностью завершенной
было преждевременно: кроме дел в Испании оставалась еще Массилия.

Хорошо укрепленный город стойко сопротивлялся в течение полугода. И хотя
массилийцы потерпели неудачу еще в одном морском сражении и несли большие
потери при неоднократных вылазках, они капитулировали лишь тогда, когда их
положение стало абсолютно безнадежным. Домицию Агенобарбу и на сей раз удалось
спастись: он бежал на быстроходном корабле. Цезарь принял капитуляцию Массилии.
Условия, им продиктованные, нельзя считать чрезмерно суровыми: массилийцы
должны были выдать все вооружение, флот, городскую казну, получали в качестве
гарнизона римский легион, но зато сохраняли в целости свой город и свое
независимое, хотя бы формально, положение. Цезарь пошел на это «во внимание к
славному имени города и его древнему происхождению».

Еще под стенами Массилии Цезарь узнал о том, что Эмилий Лепид по уполномочию
народного собрания провозгласил его диктатором. Это было очень важное известие,
так как диктатор помимо всего прочего имел право созывать комиции для
проведения консульских выборов, к чему Цезарь в данное время питал особый
интерес. Конечно, назначение диктатора всего лишь городским претором нельзя
было считать вполне обычным явлением, но все же прецеденты существовали.

Не все известия, поступавшие к Цезарю в эти дни, были столь же приятны. Так,
стало известно, что, после того как Катон покинул Сицилию, а Курион беспрепятственно
высадился на острове с четырьмя легионами, он, видимо опьяненный легкими
успехами и недооценивая силы противника, отправился в Африку, причем взял с
собой лишь два легиона и 500 всадников. Здесь ему пришлось столкнуться с П.
Атием Варом, который бежал в Африку после Ауксима и по поручению Помпея
готовился к военным действиям против Цезаря. Сначала дела Куриона пошли
блестяще, он одержал победу над войском Вара, был даже провозглашен
императором, но затем в сражении у реки Баград с подоспевшим на помощь Вару
нумидийским царем Юбой потерпел решительное поражение и сам погиб в бою.

Кроме того, в морской битве у берегов Иллирии Долабелла потерял весь свой флот
(40 кораблей), а поспешивший ему на помощь Гай Антоний, брат трибуна, был
заперт и окружен помпеянскими вождями Октавием и Скрибонием на иллирийском
острове Курикте, в результате чего ему со всем его войском (15 когорт) пришлось
сдаться на милость победителей. Эти неудачи, как в Африке, так и в Иллирии,
осложняли положение и даже ставили под вопрос успехи испанской кампании, так
как теперь нельзя было считать, что Испания надежно защищена от возможного
вторжения из Африки, равно как Цизальпинская Галлия — от вторжения из
Македонии.

И наконец, при возвращении войск Цезаря в Италию произошел небывалый до сих пор
случай — восстание в Плацентии 9-го легиона. Солдаты требовали обещанного
вознаграждения, считая, что поход намеренно затягивается, дабы избежать его
выплаты. Цезарь срочно прибыл из Массилии в Плацентию, разъяснил положение и
заявил бунтовавшим солдатам, что он проведет децимацию легиона (т. е. казнь в
строю каждого десятого по фронту) на основании старых «отеческих законов».

Это произвело такое впечатление, что, по словам Аппиана, «поднялся вопль всего
легиона, и командиры его, упав на колени, умоляли Цезаря о пощаде». Цезарь
долго не соглашался отменить свое решение, наконец распорядился подвергнуть
децимации только 120 человек, которые были названы ему как главные зачинщики.
Итак, следовало казнить 12 человек. Но оказалось, что один из них оговорен
своим центурионом ложно. Тогда по приказу Цезаря вместе с остальными был казнен
не этот ложно обвиненный солдат, а оговоривший его центурион.

Все эти события заставляли Цезаря спешить в Италию, спешить с проведением ряда
как военных, так и политических мер для укрепления собственного положения и для
того, чтобы подготовиться к решающей схватке.
Балканская кампания
Но зато эти одиннадцать дней прошли не напрасно. На
состоявшихся комициях консулами были избраны сам Цезарь и Публий Сервилий
Исаврпк, сын того Сервилня, под началом которого когда-то в годы своей
молодости служил Цезарь. Были избраны и другие должностные лица (в основном
сторонники Цезаря!), заполнены образовавшиеся за последнее время вакансии в
жреческих коллегиях. Цезарь также не преминул провести праздник в честь Юпитера
Латиария, традиционный праздник, который в начале текущего года не состоялся
вследствие бегства консулов.

За те же одиннадцать дней был проведен ряд законодательных мероприятий.
Народное собрание приняло решение о даровании гражданских прав транспаданцам,
что фактически приводило (впервые!) к распространению права римского
гражданства на целую провинцию (тем более, что Цнзальпинская Галлия пока еще
оставалась на положении провинции). Гражданские права были дарованы и жителям
Гадеса, что тоже можно считать первым примером распространения прав муниципия
на провинциальный город. Кроме того, внеся в народное собрание соответствующие
предложения через преторов и народных трибунов, Цезарь добился возвращения из
изгнания осужденных в консульство Помпея.

Но пожалуй, наибольшее значение имел закон, рассчитанный на восстановление
кредитных отношений и хозяйственной деятельности, нарушенной первыми же
месяцами гражданской войны. Как отмечает сам Цезарь, «во всей Италии упал кредит
и прекратилась уплата долгов». Кредиторы со страхом, а должники с надеждой
обращали свои взоры к Цезарю, ожидая, что он, как в свое время Катилина,
провозгласит отмену долгов (знаменитый лозунг tabulae novae). Однако Цезарь на
сей раз обманул ожидания и тех, и других. Он избрал по существу путь явного
компромисса. В соответствии с проведенным им законом назначались третейские
судьи (арбитры), которые должны были производить оценку земельных владений и
движимого имущества по ценам довоенного времени и сообразно с этой оценкой
удовлетворять кредиторов. Кроме того, для оживления денежного обращения
восстанавливался в силе старинный закон, запрещавший кому бы то ни было держать
наличными деньгами более 15 тысяч денариев (60 тысяч сестерциев).

Перед тем как покинуть Рим, Цезарь провел очередную хлебную раздачу. Кстати,
для характеристики настроений, царивших в городе как среди высших, так и среди
более широких слоев населения, можно, пожалуй, упомянуть о некоторых фактах.
Тесть Цезаря, Луций Кальпурний Пизон, предложил в сенате возобновить переговоры
с Помпеем, что, однако, встретило возражения со стороны консула Сервилия. Да и
Цезарь, видимо, предпочитал если уж возобновлять переговоры, то только от себя
лично, но отнюдь не от имени сената. Тем не менее при его отъезде в собравшейся
толпе народа довольно настойчиво высказывались пожелания относительно
прекращения войны и примирения с Помпеем.

Соотношение сил противников перед балканской кампанией было следующим. Помпей
имел в своем распоряжении почти целый год для подготовки. Он сумел его
использовать и собрал большие силы. У западных берегов Греции был сосредоточен
огромный флот; 500 боевых кораблей и большое число легких и сторожевых судов.
Верховное командование флотом находилось в руках злейшего врага Цезаря, его
старого соперника по эдилитету и консульству. Марка Кальпурния Бибула. В
Македонии стояло пешее войско, девять легионов; союзные государства и города
Востока выслали многочисленные вспомогательные отряды. С двумя легионами спешил
на помощь из своей провинции Сирии Квинт Метелл Сципион. Конница Помпея
насчитывала 7 тысяч всадников, причем к ним относился, по словам Плутарха, весь
цвет римской и италийской молодежи. Помпей лично руководил военными
упражнениями своей армии — умение и ловкость пятидесятивосьмилетнего
полководца, как уверяет тот же Плутарх, вызывали всеобщее восхищение.
Располагая такими огромными силами, Помпей собирался перезимовать со своим
войском на иллирийском побережье, где он под защитой флота чувствовал себя
спокойно и откуда раннею весной 48 г. легко мог вторгнуться на территорию
Италии.

Что касается Цезаря, то его возможности были, по-видимому, не столь блестящими.
В его распоряжении находилось примерно двенадцать легионов, но боеспособность
частей была далеко не одинакова. Многие участники галльских походов ожидали
давно желанного увольнения, да и долгий путь из Испании изнурил солдат;
вдобавок в Апулии и в окрестностях Брундизия стояла в этом году сырая и
холодная погода. Но самая крупная неприятность заключалась в том, что, когда
Цезарь прибыл в Брундизий, он убедился в невозможности переправить все свои
наличные силы на Балканский полуостров. Для этого не хватало судов. Но не в его
манере было откладывать уже решенное дело: он и на сей раз предпочел
внезапность действий долгой и тщательной подготовке. Посадив на имеющиеся суда
примерно 20 тысяч человек, он, незамеченный вражеским флотом, 5 января 48 г.
благополучно переправился к берегам Эпира.

Желая полностью использовать все выгоды, вытекающие из быстроты и внезапности
появления на Балканском полуострове, Цезарь решил предпринять еще одну, теперь
уже последнюю, попытку мирных переговоров. Данный момент он находил наиболее
подходящим, а общую ситуацию — наиболее благоприятной. Помимо того, он все же
помнил напутствие римской толпы и демонстрация миролюбивых устремлений могла
быть ему только на пользу.

Нашелся и подходящий человек для такого щекотливого поручения. В качестве
посла, который должен был сообщить его предложения Помпею, Цезарь избрал Л.
Вибуллия Руфа, дважды попадавшего к нему в плен: в первый раз под Корфинием, а
затем в Испании. Суть предложений сводилась к следующему: оба полководца должны
наконец сложить оружие и на искушать судьбу. Они оба понесли серьезные потери.
Так, если иметь в виду Помпея, то он лишился Италии, Сицилии, Сардинии, обеих
Испаний и 13 когорт воинов. Цезарь же потерял африканскую армию Куриона и
войска Антония, капитулировавшие под Куриктой. Таким образом, их положение, их
силы в данный момент были примерно равны, и эти-то обстоятельства делают вполне
возможными и даже желательными переговоры, ибо тот, кому судьба пошлет в
дальнейшем перевес, конечно, не захочет и слышать о мире. Поэтому оба
полководца должны сейчас дать на военной сходке клятву о роспуске своих войск в
трехдневный срок, предоставив подготовку самих мирных условий сенату и народу.

Вибуллий Руф поспешил к Помпею, стремясь не столько выполнить деликатное
поручение, сколько как можно быстрее известить Помпея о самом факте появления
Цезаря с войском. Помпей же находился на пути из Македонии к Аполлонии и
Диррахию. Узнав теперь о приходе Цезаря, он ускорил продвижение своих частей,
дабы не дать Цезарю возможности захватить города на западном побережье. Но и
Цезарь, конечно, не терял времени впустую. Высадив солдат, он буквально в ту же
ночь отправил корабли обратно в Брундизий для доставки остальных легионов и
конницы. Однако этот рейс оказался несчастливым. Марк Бибул, досадуя на то, что
уже один раз он упустил Цезаря, подстерег возвращавшийся флот, уничтожил его и
установил строжайшую охрану и контроль над всем побережьем.

Но тем не менее Цезарь и часть его войска все же находились на территории
Балканского полуострова. Стремясь прежде всего к тому, чего и опасался Помпей,
а именно к занятию приморских городов, Цезарь уже в день высадки направился к
Орику. Комендант города, назначенный Помпеем, пытался организовать
сопротивление, но гарнизон и жители категорически воспротивились этой попытке,
и город сдался, за что и был пощажен. Точно такая же история повторилась с
Аполлонией, а затем и с другими приморскими городами Эпира.

Узнав об этих событиях, Помпей начал опасаться за Диррахий и, для того чтобы
попасть туда раньше Цезаря, шел и днем и ночью, так что даже возбудил
недовольство своих солдат. Но ему все же удалось опередить Цезаря, и он,
перейдя реку Апс, расположился лагерем вблизи Диррахия. Когда туда подошел
Цезарь, ему уже не оставалось ничего лучшего, как разбить свой лагерь на другом
берегу реки. Противники расположились надолго, с намерением перезимовать, что в
данном случае вполне устраивало Цезаря, поскольку он все равно должен был ждать
прибытия легионов из Италии.

Однако перспективы в этом смысле были пока малоблагоприятны. Цезарю даже
пришлось один раз отменить срочным распоряжением переправу уже после того, как
корабли с войсками вышли из гавани Брундизия. Это спасло не только корабли, но
и армию от верной гибели. Флот Бибула безраздельно господствовал на море, хотя
Цезарю в свою очередь удалось отрезать его от суши, от ближайших баз снабжения.
Но морская блокада тем не менее никак не ослабевала, во всяком случае до тех
пор, пока не заболел и не умер командующий флотом Марк Бибул.

Тем временем стал известен ответ Помпея на мирные предложения Цезаря. Он,
конечно, был отрицательным, поскольку снова предлагалось перевести борьбу в
русло политических отношений, что если и сулило какие-то выгоды, то лишь для
одного из соперников. Поэтому Помпей заявил, что для него нетерпима даже самая
мысль сохранить жизнь и права как бы по милости Цезаря. Но последний, не желая,
по его собственным словам, отказаться от надежды на мир, решил использовать
другой путь, или, говоря точнее, «испанский вариант». Дело в том, что в
результата длительного противостояния обоих лагерей между солдатами неизбежно
начали завязываться какие-то отношения. Цезарь учел это обстоятельство и
поручил одному из своих легатов обратиться с мирными предложениями
непосредственно к войску противника. Был даже намечен день для переговоров, с
обеих сторон сошлось множество народа, но эта «мирная акция» оказалась сорвана тем,
что от имени помпеянцев выступил Лабнен, который держал себя надменно и грубо,
а под конец прямо заявил, что о мире не может быть и речи, пока им не выдадут
голову Цезаря.

Положение осложнялось. Зима уже подходила к концу, а корабли с легионами из Брундизия
все еще не прибывали. Считая, видимо, ситуацию крайне опасной, Цезарь рискнул
на отчаянно смелый шаг. Он решил лично отправиться в Брундизий, чтобы самому
вывезти оттуда войска. Глубокой ночью, тайно, переодетый в одежду раба, он
взошел на небольшой корабль, который должен был по реке выйти в море. Однако
разыгралась сильная буря, особенно в устье реки, где ее воды сталкивались с
морским приливом. Кормчий, видя свое бессилие совладать со стихией, приказал
матросам повернуть обратно. Тогда Цезарь решил, что наступил момент открыться,
и выступил вперед, обратившись к кормчему со своей очередной исторической
фразой: «Смелее, ты везешь Цезаря и его счастье!» Но тем не менее пришлось
повернуть обратно.

Насколько правдоподобен этот рассказ, судить, конечно, трудно. Но если смелая
попытка и окончилась неудачей, то удалось нечто гораздо более важное: Марк
Антоний и Фуфий Кален в соответствии с настоятельными требованиями Цезаря
сумели наконец вывести корабли с войском из Брундизия, и 10 апреля на глазах как
Цезаря, так и Помпея транспорт проследовал вдоль иллирийского побережья.
Высадка произошла неподалеку от Лисса, города, который был многим обязан Цезарю
и потому охотно принял Антония и даже снабдил его всем необходимым. И Цезарь и
Помпей тотчас вывели свои войска из постоянных лагерей; первый — желая как
можно скорее соединиться с Антонием, второй — стремясь предотвратить это
соединение. Благодаря умелому маневрированию Антония операция прошла все же
успешно; Цезарь мог теперь располагать примерно 34 тысячами человек пехоты и
1400 человек конницы.

Однако использовать все эти силы только в каком-либо одном месте, например
против самого Помпея, было невозможно. Следовало позаботиться как об укреплении
тыла, так и о заготовке провианта. Поэтому Цезарю пришлось отрядить часть
войска под руководством своих легатов в Македонию, Фессалию и Этолию, тем более
что из этих областей к нему явились послы с просьбой о присылке гарнизонов. С
некоторыми общинами Цезарь был связан давно, со времени своего активного участия
в антисулланских процессах. Кроме того, перед отрядами, направленными в
Македонию, стояла еще одна задача: воспрепятствовать подходу тех легионов,
которые вел к Помпею из Сирии Квинт Метелл Сципион.

Таким образом и теперь, после прибытия войск из Брундизия, силы, которыми
располагал Помпей, почти вдвое превосходили наличные силы Цезаря. Тем не менее
последний готов был дать решительное сражение и даже провоцировал на то Помпея.
Однако Помпей, считая, видимо, что время работает на него, стойко держался оборонительной
тактики. Тогда Цезарь, совершив удачный, хотя далеко не легкий, обходной
маневр, сумел отрезать Помпея от Диррахия. Тому не оставалось ничего другого,
как перенести свой лагерь на новое, более подходящее место, что он и
осуществил.

Помпей разбил теперь лагерь на скалистой возвышенности, неподалеку от морского
побережья. Так как военные действия явно затягивались, принимали позиционный
характер, то Цезарь решился на смелый и необычный шаг. Он задумал полностью
окружить лагерь Помпея полевыми укреплениями. Смелость, необычность плана
заключались в том, что армия, меньшая по численности, пыталась взять в кольцо
армию значительно более многочисленную. Благодаря напряженной и самоотверженной
работе солдат Цезаря задачу эту в общем удалось осуществить.

Позиционная война длилась с конца апреля и вплоть до июля. В лагере Помпея
среди его приближенных росло нетерпение; в лагере Цезаря по-прежнему
существовали трудности со снабжением. Солдаты вынуждены были печь хлеб из
каких-то кореньев, которые они мелко рубили и смешивали с молоком. Иногда они
перебрасывали эти хлебцы в лагерь Помпея, крича, что, пока земля родит такие
коренья, они не снимут осаду. Говорили, что Помпей, попробовав такой хлебец,
ужаснулся, считая тех, кто может довольствоваться подобной пищей, дикими
зверями.

В июле участились стычки между противниками. Еще в самом начале месяца Цезарь
сделал попытку захватить Диррахий. Попытка не удалась, но одновременно с нею,
возможно используя кратковременное отсутствие Цезаря в лагере, помпеянцы атаковали
несколько редутов, стремясь прорвать окружение. В результате довольно упорного
боя все атаки были отражены, противник понес большие потери. В один из редутов
попало около 30 тысяч стрел, а в щите центуриона Сцевы, специально доставленном
Цезарю, оказалось сто двадцать пробоин. Цезарь щедро наградил центуриона и
перевел его в высший ранг; награждена была и вся когорта, доблестно защищавшая
этот редут.
Но все же в середине июля Помпею удалось прорвать линию
цезаревых укреплений в самом удаленном пункте от главного лагеря, там, где эта
линия подходила к морю. Цезарь считал, что место для прорыва укреплений было
указано противнику двумя предателями, двумя братьями из племени аллоброгов,
перебежавшими к Помпею. Но как бы то ни было, от плана окружения теперь
приходилось отказаться. Тогда Цезарь, стремясь как-то возместить понесенную
неудачу, решил атаковать один изолированный легион Помпея, который, по
донесениям лазутчиков, сосредоточился во вспомогательном лагере. Он вывел
против этого легиона тридцать три когорты. Завязалось серьезное сражение. Но
Помпей сумел вовремя подбросить конницу, а затем пять легионов пехоты. Это
произвело перелом в ходе боя, войско Цезаря дрогнуло, а затем вспыхнула паника.

Довольно подробное описание этого сражения в «Записках о гражданской войне» не
отличается достаточной ясностью. Неблагоприятный перелом объяснен
вмешательством судьбы, которая «часто производит огромные перемены благодаря
самым незначительным случайностям». Правда, справедливость требует отметить,
что Цезарь наряду с этим все же признает свое поражение, признает и то, что от
полного разгрома его войско спасла тоже только чистая случайность.

Плутарх и Аппиан, пожалуй, описывают это сражение более драматично. «Рвы
наполнились трупами, — пишет Плутарх, — солдаты Цезаря падали подле
собственного вала и частокола, поражаемые неприятелем во время поспешного
бегства». «Каждый бежал, где кому случилось, без оглядки, не внемля никаким
приказам, лишившись стыда и разума», — вторит ему Аппиан. Цезарь пытался
остановить бегущих, хватался за знамена, но знаменосцы бросали их в панике, так
что неприятель захватил в этот день тридцать два знамени. Во время своих
тщетных попыток задержать бегущих Цезарь едва не был убит — один из солдат
замахнулся на него мечом (Плутарх) или заостренным древком знамени (Аппиан),
но, к счастью, подоспел оруженосец. Помпей, однако, не воспользовался в полной
мере своим успехом и не решился вторгнуться в лагерь. Это и спасло армию Цезаря
от окончательного разгрома. Но потери были велики: более 1000 человек
пехотинцев и всадников, не говоря уже о моральных последствиях поражения. Сам
Цезарь прекрасно понимал все значение случившегося. Недаром в тот же день
вечером он сказал, обращаясь к друзьям: «Война могла бы быть сегодня окончена
полной победой, если б враги имели во главе человека, умеющего побеждать».

Эта серьезная неудача поставила перед Цезарем вопрос о необходимости изменения
всего плана кампании. Какой смысл оставаться в лагере у моря, поскольку на море
перевес явно принадлежит противнику, терпеть затруднения со снабжением и
фактически находиться на положении осажденного, вместо того чтобы самому
осаждать врага? Почему не перенести военные действия в другие области Греции,
не подыскать другой, более подходящий, более выгодный для себя театр войны? И
Цезарь принимает решение направиться в Фессалию, в Македонию, против Сципиона,
рассчитывая, как говорит Плутарх, либо заманить Помпея туда, где тот будет
вынужден сражаться в одинаковых с ним условиях, не получая поддержки с моря,
либо разгромить Сципиона, предоставленного самому себе.

Решение было принято, за ним, как всегда, безотлагательно последовали действия.
Цезарь снялся с лагеря в первую же ночь после сражения, но перед этим он созвал
военную сходку и обратился к солдатам с весьма примечательной речью. Она
примечательна в том смысле, что прежде всего и больше всего характеризует
самого Цезаря. Эта речь не вложена в уста оратора, как принято в античной
историографии, каким-то другим автором, а воспроизведена в «Записках о
гражданской войне» самим Цезарем. Если эта речь даже и не передает дословно
сказанного им, все же бесспорно отражает его отношение и реакцию на события.

Цезарь стремился главным образом ободрить солдат, внушая им, что не следует
поддаваться панике из-за одного проигранного сражения, наоборот, надо
благодарить судьбу за то, что она дала им возможность почти без потерь занять
Италию, покорить обе Испании и, наконец, счастливо и удачно переправиться на
Балканский полуостров. «Если не всегда и не во всем бывает удача, то на помощь
судьбе должны прийти собственные усилия». В понесенном поражении он, их
полководец, не виноват, он, казалось, предусмотрел все, что следует, но иногда
и поражение может пойти на пользу, как было, например, под Герговией.

Произнеся эту речь и удалив несколько знаменосцев с их почетной должности.
Цезарь отдал приказ о выступлении, несмотря на то что многие солдаты и офицеры
считали нужным дать новое сражение на тех же позициях. После короткой остановки
в Аполлонии Цезарь двинулся дальше через Эпир. Около первого фессалийского
города Эгиний к нему присоединился со своим войском Домиций Кальвин, которому
удалось ускользнуть от Помпея и Сципиона, избежать угрозы окружения. Зато когда
Цезарь подошел к Гомфам, фессалийскому городу, который по собственному почину недавно
направлял к нему послов и просил о присылке гарнизона, он нашел ворота города
запертыми. Сюда уже успели дойти слухи о поражении под Диррахием, и Андросфен,
стратег фессалийского союза городов, резко изменил свою позицию, «предпочитая
разделять победу с Помпеем, вместо того чтобы быть товарищем Цезаря по
несчастью».

Гомфы были взяты молниеносным штурмом, и город в наказание за измену выдан на
поток и разграбление солдатам. После этого Цезарь сразу же направился к
Метрополю, жители которого, узнав о судьбе Гомф, не оказали никакого
сопротивления, за что Метрополь был оставлен в целости и невредимости. Как и
следовало ожидать, сравнение судьбы Метрополя и Гомф привело к тому, что почти
все остальные города Фессалии (кроме Лариссы, занятой крупными силами Сципиона)
предпочли изъявить Цезарю свою покорность. Решив таким образом проблему
снабжения войск и найдя северо-западнее города Фарсала удобные позиции, он
разбил здесь лагерь и стал ожидать Помпея.

Помпей же, идя вслед за Цезарем и объединившись у Гераклеи со Сципионом,
появился в Фессалии через несколько дней. Он выбрал для своего лагеря место к
западу от расположения Цезаря, на окрестных холмах. Среди его ближайшего
окружения царило совершенно особое настроение. После Диррахия все были так
уверены в победе, что не столько думали о том, каким путем они могут добиться
этой победы, сколько о том, какие выгоды из нее следует извлечь. Открыто шел
дележ почетных должностей, которые достанутся победителям, как только они
возвратятся в Рим. Многие претендовали на дома и имущество цезарианцев. На
одном из военных советов возник спор по поводу Луцилия Гирра и обещания,
данного ему Помпеем. Дело в том, что Помпей, направляя Гирра послом к
парфянскому царю, обещал ему заочное избрание на должность претора в ближайшие
выборы. Это и вызвало протесты тех, кто находился в лагере и считал, что все
блага и привилегии должны быть разделены только между ними, несущими на себе
главные тяготы войны.

Особенно жестокие распри возникли между Луцием Домицием, Метеллом Сципионом и
Лентулом Спинтером: они никак не могли поделить между собой должность
верховного понтифика, занимаемую, как известно, Цезарем. Некто Акутий Руф
открыто обвинял Афрания в предательстве за неудачу в испанской кампании. Тот же
Луций Домиций внес предложение организовать по окончании войны судебный процесс
над теми, кто остался в Риме или вообще не пожелал примкнуть к Помпею. Для
этого каждый сенатор, участник военных действий, получал бы три таблички: одна
из них означала оправдание, другая — присуждение к смерти, третья — к денежному
штрафу. Все хлопотали либо о почестях и наградах, либо о преследовании врагов,
нередко можно было слышать разговоры о проскрипциях.

В такой обстановке и при таких настроениях не удивительно, что все только и
думали о возвращении в Италию, и потому осторожность и даже некоторая
медлительность действий, к чему был склонен Помпей в начале балканской
кампании, теперь вызывали крайнее недовольство. Про Помпея говорили, что
он намеренно затягивает войну, чтобы наслаждаться верховной властью над бывшими
консулами и преторами, над союзными правителями и династами, и то ли в
насмешку, то ли из зависти его величали Агамемноном и царем царей. Во всяком
случае на Помпея оказывалось непрерывное давление, и даже Афраний, обвиненный в
измене и в том, что он был подкуплен Цезарем, иронически выражал удивление,
почему его обвинители до сих пор не дают битвы оптовому покупателю провинций.
Помпею в конце концов пришлось уступить, и «он склонился к сражению, на горе
самому себе и тем, кто его к этому склонял».

Войско Помпея после объединения его с силами Сципиона насчитывало до 50 тысяч
человек и превосходило силы Цезаря более чем в полтора раза. Особенно ощутим
был перевес в коннице: на тысячу всадников Цезаря приходилось семь тысяч у
Помпея, и он сам, высказываясь на военном совете накануне сражения, подчеркивал
прежде всего именно это преимущество и возлагал на него большие надежды.
Оптимистический план и прогноз Помпея были горячо поддержаны Лабиеном,
пренебрежительно отозвавшимся о боевых качествах цезарева войска, в котором
якобы почти не осталось закаленных и опытных солдат времен галльских походов.
Заканчивая свою речь, Лабиен дал клятву вернуться в лагерь не иначе как
победителем, и другие военачальники последовали его примеру.

Цезарь охотно пошел на решительное сражение. В своих «Записках» он дает яркую
картину знаменитой Фарсальской битвы (9 августа 48 г.). Войско Помпея было
построено следующим образом. На левом фланге стояли те два легиона, которые
были в свое время переданы ему Цезарем по решению сената. Здесь же находился и
сам Помпей. Центр построения занимал Метелл Сципион с сирийскими легионами. Еще
один легион, объединенный с испанскими когортами, которые удалось переправить
Афранию, был размещен на правом фланге. Эти войска Помпей считал наиболее
надежными. Остальные части, в том числе и добровольцев-ветеранов, он
распределил по всему фронту. Семь когорт были оставлены для охраны лагеря. Так
как правый фланг построения примыкал к крутым берегам речки, то вся конница,
все стрелки и пращники были сосредоточены на левом фланге.

Цезарь поместил 10-й легион на правом фланге, а на левом — 8-й и 9-й, поскольку
последний сильно поредел после сражения под Диррахием. На левом фланге он
поручил командование Марку Антонию, на правом — Публию Сулле, в центре —
Домицию Кальвину. Сам он находился против Помпея. Опасаясь того, чтобы его
правое крыло не было обойдено превосходящими силами вражеской конницы, Цезарь,
отобрав по одной когорте из каждого легиона третьей линии, образовал таким
образом четвертую линию и предупредил воинов, что исход сражения, вероятнее
всего, будет зависеть именно от них. Вместе с тем он запретил третьей линии
идти в атаку до его сигнала.

Так как Помпей дал приказ ждать в строю, не двигаясь с места, нападения со
стороны противника, дабы при этом фронт нападающих растянулся, то первый удар
был нанесен пехотинцами Цезаря. Это произошло так. Одновременно с сигналом к
наступлению Цезарь обратился к одному из своих опытных, лично ему известных
центурионов: «Гай Крастиний, каковы у нас надежды на успех и каково
настроение?» Тот громко отвечал: «Мы одержим, Цезарь, полную победу. Сегодня ты
меня похвалишь живым или мертвым!» С этими словами он первый ринулся на врага,
увлекая за собой солдат целого манипула.

Пока в центре развертывалось ожесточенное сражение пехотинцев, конница Помпея,
как и следовало ожидать, потеснив более слабые кавалерийские части противника,
начала обход незащищенного правого фланга Цезаря. Заметив это. Цезарь
немедленно дал сигнал когортам специально образованной им четвертой линии. Они
с такой яростью бросились на всадников, стремясь поражать их в глаза и лицо,
что те не устояли и обратились в бегство. Стрелки и пращники, оставшись
беззащитными, подверглись почти полному истреблению.

Собственно говоря, этой удачной атакой и был совершен решающий перелом в ходе
боя. Для его закрепления Цезарь ввел в дело свежие войска третьей линии. Этого
напора помпеянцы уже не смогли выдержать, и бегство стало всеобщим. Но в
отличие от своего противника Цезарь не удовлетворился такой неполной победой и
сумел добиться того, что его солдаты, изнуренные боем и жарой (сражение
затянулось до полудня), тем не менее атаковали вражеский лагерь и ворвались в
него.

Помпей, увидев, что его конница рассеяна, а те части, на которые он более всего
полагался, обращены в бегство, пал духом настолько, что «походил на человека,
которого божество лишило рассудка». Он удалился в палатку, предоставив
дальнейший ход боя своему течению, и, только когда солдаты Цезаря уже проникли
в самый лагерь, он очнулся, скинул с себя боевые доспехи и вместе с немногими
друзьями через задние ворота лагеря ускакал по направлению к Лариссе. В лагере
Помпея победители, к своему удивлению, увидали нарядные беседки, столы,
уставленные серебряной посудой, пол в палатках был выложен свежим дерном,
причем некоторые палатки, например Лентула да и других военачальников, были
увиты плющом. Все недвусмысленно указывало на то, что накануне сражения у
приближенных Помпея не было даже тени сомнения в успехе.

Так как отдельные отряды разгромленного войска пытались сначала спастись на
окрестных холмах, а затем отойти к Лариссе, то Цезарь начал их преследование.
На следующий день после Фарсальской битвы они капитулировали. Победитель и на
сей раз обошелся с побежденными весьма мягко: все были помилованы. Более того.
Цезарь распорядился сжечь захваченную в лагере корреспонденцию Помпея, дабы не
обнаруженные до сих пор связи (и сторонники) его соперника так и остались
нераскрытыми.

В тот же день Цезарь с несколькими легионами достиг Лариссы. Однако Помпея
здесь уже не было: через Темпейскую долину, не зная отдыха ни днем, ни ночью,
он со своими спутниками доскакал до берега моря. Ему удалось найти торговое
судно, хозяин которого согласился принять его на борт вместе со спутниками.

Таков был итог балканской кампании и ее апофеоза — Фарсальской битвы. По
подсчетам самого Цезаря, потери сторон в этом сражении оказались таковы: Помпей
потерял убитыми около 15 тысяч, а пленными более 24 тысяч человек, причем во
время бегства из лагеря на холмы погиб старый непримиримый враг Цезаря — Луций
Домиций Агенобарб. Было захвачено 180 воинских знамен и девять легионных орлов.
Что же касается потерь Цезаря, то у него погибло якобы не более 200 солдат, но
— и это была тяжелая утрата! — 30 заслуженных центурионов. Конечно, все эти
цифры не следует принимать безоговорочно; еще Аппиан говорил о разных вариантах
подсчетов. Да и вообще Фарсальская битва, как и всякое яркое, впечатляющее
событие, уже в самой древности обросла легендами. Аппиан и Плутарх, рассказывая
о ней, в полном соответствии с традицией античной историографии ссылаются на
массу чудесных явлений и предзнаменований, которые ей предшествовали и,
конечно, уже заранее сулили победу Цезарю.

Гай Юлий Цезарь. Записки о Галльской войне. М., 1993
Каковы же общие итоги завоевания Галлии? Это было событие
крупного исторического масштаба и значения. Если верить Плутарху, то Цезарь за
девять лет военных действий в Галлии взял штурмом более 800 городов, покорил
300 народностей, сражался с тремя миллионами людей, из которых один миллион
уничтожил и столько же захватил в плен. Завоеванная им и присоединенная к
римским владениям территория охватывала площадь в 500 тысяч квадратных
километров. Военная добыча — пленные, скот, драгоценная утварь, золото — была
поистине неисчислима. Известно, что золота оказалось в Риме столько, что оно
продавалось на фунты и упало в цене по сравнению с серебром на двадцать пять
процентов. Обогатился и сам верховный командующий; он не только полностью
восстановил, но и значительно увеличил свое не в первый раз растраченное
состояние; обогатились и его офицеры (например, Лабиен и др.) и даже солдаты.
Светоний, упрекая Цезаря в корыстолюбии, прямо говорит, что в Галлии он «опустошал
капища и храмы богов, полные приношений, и разорял города чаще ради добычи, чем
в наказание».
Но видимо, главный итог заключался не в этом. Завоевание
Галлии открыло огромные перспективы для проникновения в эту страну римского
торгово-денежного капитала — дельцов, торговцев, ростовщиков, создало в 50-х
годах необычайную деловую активность как в этой новой провинции, так и в самом
Риме. Не случайно некоторые ученые с легкой руки Моммзена считают, что
присоединение Галлии оказало на средиземноморский мир — mutatis mutandis —
такое же влияние, как открытие Америки на средневековую Европу. Кроме того,
бесспорно, что интенсивно развивавшийся в дальнейшем процесс романизации
Галлии, процесс многосторонний и протекавший как в социально-экономическом,
политическом, так и в культурном аспектах, тоже брал свое начало в эпоху
галльских войн Цезаря.
И наконец, итоги войн применительно к самому Цезарю. Не
может быть сомнений в том, что его популярность в Риме достигла теперь
наивысшего предела. Не говоря уже о демагогической политике Цезаря, на
проведение которой он снова мог со своей обычной щедростью тратить огромные
суммы, не говоря о его репутации в самых широких слоях римского населения,
следует признать, что блеск военных и дипломатических побед в Галлии производил,
видимо, неотразимое впечатление даже на тех, кого никоим образом нельзя
заподозрить в излишней к нему симпатии. Это не означало, конечно, что с Цезарем
примирились его наиболее ярые политические противники, но такие, например,
люди, как Цицерон, хотя он и считал Цезаря чуть ли не главным виновником своего
изгнания, тем не менее в одной из речей еще в 56 г. патетически восклицал:
«Могу ли я быть врагом тому, чьи письма, чья слава, чьи посланцы ежедневно
поражают мой слух совершенно неизвестными доселе названиями племен,
народностей, местностей? Я пылаю, поверьте мне, отцы-сенаторы, чрезвычайной
любовью к отечеству, и эта давнишняя и вечная любовь сводит меня снова с
Цезарем, примиряет с ним и заставляет возобновить наши добрые отношения». Или
Валерий Катулл, который, по мнению самого Цезаря, заклеймил его в своих стихах
вечным клеймом, назвав и негодяем, и похабником, все же, когда заходила речь о
победах в Галлии, вынужден был прилагать к имени Цезаря уже совсем иные
эпитеты, например «знаменитый», «славный».
Девять лет военных действий в Галлии принесли Цезарю,
конечно, огромный опыт. Репутация выдающегося полководца прочно утвердилась за
ним. Как полководец, он обладал по крайней мере двумя замечательными
качествами: быстротой действия и маневренностью, причем в такой степени, что,
по мнению античных историков, никто из его предшественников не мог с ним
соперничать. Почти вся тактика войны в Галлии (да и многие стратегические
расчеты) основывались на этих двух принципах, и это был не только правильный, но
и единственно возможный план действий при том соотношении сил, которое
существовало в Галлии, особенно в период великого галльского восстания. Если
Цезарь располагал в это время десятью легионами, т. е. в лучшем случае 60
тысячами человек, то общие силы восставших доходили до 250 — 300 тысяч человек.
Все поэтому зависело от быстроты, маневренности, в конечном счете от умения
разъединять силы противника.
Светоний специально отмечает, что самые длинные переходы
Цезарь совершал с поразительной быстротой, налегке, в наемной повозке, делая по
сотне миль в день. Его выносливость была невероятной; в походе он двигался
всегда впереди войска, обычно пеший, иногда на коне, с непокрытой головой и в
жару и в дождь. В нем сочетались осторожность с отчаянной смелостью. Так,
например, он никогда не вел войска по дорогам, удобным для засады, без
предварительной разведки. С другой стороны, он мог сам пробираться через
неприятельские посты к своим окруженным частям, переодетый в галльское платье,
идя на смертельный риск.
Как полководец Цезарь превосходил всех своих
предшественников еще в одном отношении — в умении обращаться с солдатами,
находить с ними общий язык. Уже не раз упоминалось о том, как мог он удачно
построенной и вовремя произнесенной речью воодушевить войско или добиться
перелома в настроении. Он лично знал и помнил многих центурионов, да и
старослужилых солдат и обращался к ним в решающий момент боя по имени. Он мог
принимать регулярное участие в тяжелых осадных работах, длящихся днем и ночью,
и, видя, как надрываются и как измучены солдаты, предложить им добровольно
снять осаду, как он и сделал это под Авариком.
Цезарь, подчеркивают его биографы, ценил в своих воинах не
нрав, не происхождение, не богатство, но только мужество. Он был строг и
одновременно снисходителен. Он требовал беспрекословного повиновения, держал
всех в состоянии напряжения и боевой готовности, любил объявлять ложные
тревоги, особенно в плохую погоду и в праздники. Вместе с тем он часто смотрел
сквозь пальцы на проступки солдат во время отдыха или после удачных сражений.
Созывая сходки и обращаясь к солдатам, он называл их не просто «воины», но
ласково — «соратники». Отличившихся он награждал дорогим оружием, украшенным
золотом или серебром. Всем этим он сумел добиться от солдат редкой преданности.
Особенно ярко подобное отношение воинов к своему вождю проявилось в период
гражданской войны, но оно ощущалось и раньше, в годы галльских походов. Не без
удивления древние историки отмечают, что за девять лет войны в Галлии, несмотря
на все трудности, лишения, а иногда и неудачи, в войске Цезаря ни разу не
происходило никаких мятежей.
Проблема «Цезарь и солдаты» или, точнее, «проблема
персональных отношений между Цезарем и его армией, проблема руководства людьми»
вызывала определенный интерес и в новой историографии. Отмечались «духовный
контакт» между полководцем и подчиненными, его умение выделять и отмечать
храбрейших, преданность и инициатива самих солдат, зарождение у них таких
понятий и критериев, как воинская .честь, «величие римского народа и собственное
славное прошлое» или «государство и император». Взаимоотношения между Цезарем и
солдатами, на наш взгляд, в данном случае явно идеализируются.
В ходе галльских войн Цезарь — дипломат и политик постоянно
дополнял Цезаря-полководца. Повлиять на настроение солдат удачной и вовремя
произнесенной речью скорее дипломатическая, чем чисто военная акция. Добиться
разобщения сил противника — задача в равной мере и военная, и политическая.
Вполне можно спорить о том, что требует большего умения маневрировать: военные
действия или успешное проведение политики кнута и пряника?
Но среди богатого и разнообразного арсенала политических (и
дипломатических) приемов, которыми пользовался Цезарь, постепенно выделяется
один особенно старательно культивируемый им лозунг — это мягкое и справедливое
отношение к противнику, особенно побежденному, это лозунг милосердия
(dementia). Правда, он приобретает решающее значение только в эпоху гражданской
войны, но возникает несомненно раньше, еще во время пребывания Цезаря в Галлии.
При внимательном чтении «Записок» не трудно проследить, как год от года все
чаще и настойчивее говорится о милосердии Цезаря. Эта его черта декларируется
уже как бесспорная, само собой разумеющаяся, как давно и широко известная, а
Авл Гиртий доходит до того, что даже варварские, жестокие поступки Цезаря по
отношению к защитникам Укселлодуна считает неспособными поколебать якобы
существующее общее мнение о природной мягкости и справедливости Цезаря. Таким
образом, лозунг dementia становится сознательно проводимым принципом цезаревой
дипломатии и политики. И этому лозунгу еще предстоит сыграть свою особую,
исключительную и вместе с тем роковую роль в истории всей дальнейшей
деятельности и жизни Цезаря.
Источник: Утченко С.Л. Юлий Цезарь; М., Издательство
"Мысль", 1976

alt: Реферат: Гай Юлий Цезарь План:

alt: Реферат: Гай Юлий Цезарь План:

alt: Победа над гельветами произвела в

alt: Рейн на территорию Галлии, возвратить эдуям их заложников (в том числе и находящихся в руках секванов), не угрожать войной ни самим эдуям, ни кому-либо из…

alt: Цезаря. На следующий день от

alt: Враги тоже приняли боевой порядок

alt: Катон был ранен в руку. В ближайшие же недели был принят закон, распределяющий провинции между новыми консулами, а затем они реализовали свои обязательства по отношению…

alt: Прибыв на зимние квартиры своих войск

alt: На этом съезде Цингеторикс, зять

alt: Цезаря, на проведение которой он снова мог со своей обычной щедростью тратить огромные суммы, не говоря о его репутации в самых широких слоях римского населения,…

alt: По второму закону — закону о магистратурах (в полном объеме он нам неизвестен) подтверждалось старое правило, согласно которому заочное выдвижение кандидатур на консульских выборах начисто…

alt: Цезарю обещано на встрече триумвиров в

title: Реферат "Цезарь. галльские войны"