extracted_text:
О переписке Василия Розанова и Сергея
Александровича Рачинского.
В 1891 году из Ельца в
город Белый Смоленской губернии переводится работать учитель истории и
географии Василий Васильевич Розанов. В устройстве его судьбы принимали активное
участие знаменитые люди конца XIX - начала XX века, в том числе и С.А.
Рачинский. Служа в Бельской прогимназии, Розанов в 1892 году
познакомился с С.А. Рачинским - создателем народной школы нового типа в родовом
имении Татево Смоленской губернии. По этому поводу существует довольно
большая переписка. Первое письмо С.А.
Рачинскому, по-видимому, написано Розановым в 1892 году, в пору его учительства
в Бельской гимназии. Жалуясь на школьную рутину, Василий Васильевич высказал
пожелание перейти на другую работу, лучше оплачиваемую и более престижную. Впоследствии
Сергей Александрович, будучи человеком добрым и отзывчивым, имея широкий круг
знакомых, помог Розанову  в  переезде в Петербург. Возникшая и
продолжавшаяся несколько лет переписка двух педагогов свидетельствует о поисках
идеальной модели личности учителя и формировании социально и нравственно полноценной
личности ученика.  С
выдающимся просветителем и нашим земляком Сергеем Александровичем Рачинским
Розанова связывали долгие и непростые отношения. Знакомство их состоявшееся на
бельской земле продолжалось десять лет. Розанов бывал в гостях у Рачинского в
селе Татево Бельского уезда, они много переписывались. Розанов
высоко отозвался о труде Рачинского «Сельская школа» (1891) и о нем, как
учителе - подвижнике, посвятившем свою жизнь образованию народа. Профессор
Московского университета Сергей Александрович Рачинский оставил кафедру и
вернулся в родное Татево в 1872 году. Делом его жизни стало открытие церковных
школ и школ грамоты. Рачинский видел в образовании один из главных путей
повышения уровня благосостояния общества, смягчения нравов и воспитания чувства
собственного достоинства. Он был учредителем и опекуном около двух десятков
народных школ.  Педагогический опыт Рачинского и Розанова отличался по своему
характеру, но это не мешало им правильно понимать школьную реальность, любить
русского учителя, ориентируя его на высокие религиозные и нравственные
ценности.  Во
второй половине 1890-х годов между ними возникла дискуссия, затрагивающая сложные
проблемы тогдашнего русского общества, как-то: отношение к семье, браку,
христианству. В конечном счете несогласие по этим вопросам привело к разрыву
отношений этих замечательных людей.  Но это было позже, а тогда, в 1893
году, Рачинский познакомил Розанова с руководителем Государственного контроля
России Ржевитянином Тертием Ивановичем Филипповым, и Василий Васильевич Розанов
стал чиновником особых поручений в Петербурге.
В этой статье приведены письма С.А.
Рачинского к Василию Розанову.  Переписка этих известных учёных длилась
довольно-таки длительное время, но мы прочитаем лишь несколько писем. Первое
письмо послано В. Розанову 23 января 1892-го года, и закончим мы наши чтения
письмом Рачинского от 20 декабря 1895-го года. Василий Розанов рассказал о
своих отношениях с Рачинским в своих воспоминаниях «… Он гораздо сложнее и
тоньше.  Из писем С. А. Рачинского ко мне…» Вот как писатель показывает нам три
года из жизни Рачинского, сопроводив почти каждое письмо необходимыми
пояснениями и комментариями.
«…Круг умственных и сердечных его
интересов был бесконечно и неопределённо-разнообразен. Но все эти интересы не
были в нём бурны, страстны, и вот почему единственно он никогда не взялся за
перо, чтобы написать статью философскую или публицистическую. Но его
немногочисленные изящные книги, из которых классические достоинства имеет
«Сельская школа», полны, так сказать, отсветов необозримо-разнообразных его
интересов. «Сельская школа», трактуя о воспитании крестьянских детей, заключает
в себе страницы, посвящённые музыке, живописи, литературе, которые вызовут в
одних энтузиазм, в других - пылкий спор, т.е. эти страницы имеют оригинальную и
личную окраску, заключают определённое воззрение, выношенное автором в годы
тихих размышлений. Он был философ по всему сомкнутому кругу своей деятельности,
вытекавшей из глубокого убеждения, по образу жизни, по вкусам, даже по обычаям
и привычкам. В сложный круг его забот вовсе не входила только одна:
материальная, денежная, выгодная или честолюбивая. Некоторое время, как мне
передавали, он вынужден был жить в тесном и бедном деревянном помещении вместе
с крестьянскими детьми-учениками. Это тянулось годы. И он был спокоен эти годы,
доволен, безропотен. Он был философ по жизненному труду своему; особенно -
практический философ, выразившийся в делах, а не в учении.
Теперь, когда я вынул пачку его писем, мне
грустно о том безмолвном расхождении, в котором мы прожили последние два года.
Рачинский был индивидуалист. Это был человек-одиночка. Одиночка - философ, одиночка
- публицист.  На вопрос собеседника, не хочет ли он по старой памяти
меня видеть, - он ответил: «Зачем? Я стал бы ругать его за его статьи». Но -
теория теорией; дни ссоры были кратки, дружбы - продолжительны, и, сознавая,
что в Рачинском Россия утратила некоторое историческое лицо, притом же горячо
любимое множеством сейчас живущих людей, я позволю себе предложить вниманию кучку
сохранённых у меня его писем. Все они мирны, тихи, дают очень живой и, конечно,
верный очерк его лица, дают черты его быта, который он сумел сделать утешением
и просвещением для окружающей его народной мглы…»

Татево, 23 янв. 1892.
Многоуважаемый Василий Васильевич!
От души благодарю вас за ваше доброе
внимание к моей школьной стряпне. Но дело моё в этой области гораздо скромнее и
уже, чем оно вам представляется. Право, читая ваше письмо и многие другие,
получаемые мною, начинаю опасаться, нет ли в моих писаниях какого-нибудь
бессознательного шарлатанства?
Впрочем, дело философа - находить в самых
ничтожных жизненных явлениях поводы к соображениям общим. Так, деятельность моя
наводит вас на вопрос: есть ли воспитание - дело государства?
Конечно - нет!.. Это - дело семьи и
Церкви. Но ведь ребят учить надо. И если мы грешные этой обязанности не
исполняем, ни в качестве отцов семейства, ни в качестве сынов Церкви, то
государство вынуждено делать по этой части, что может.
Что касается до вас, то вы, конечно, не
педагог, а серьёзный мыслитель и талантливый писатель, и в этом качестве можете
быть преподавателем превосходным. Вы должны благодарить Бога за то, что
необходимое вам ремесло даёт простор столь существенным элементам вашего
личного склада.
С живейшим интересом прочёл я вашу статью
в «Русском Вестнике». Вы с полною ясностью и точностью раскрыли суть воззрений
покойного Леонтьева [1]. В следующей статье вы, конечно, столь же ясно укажете
на те пределы, в коих можно с ними согласиться. Теории Леонтьева страдают
недостатком всех попыток объяснить явления сложные сравнением с явлениями более
простыми. Организмы коллективные - народы, человечество - неизмеримо сложнее и
живучее организмов индивидуальных. Объединение, обезличение - действительно
сопровождает всякий регресс; но не всякий процесс этого рода есть прелюдия
смерти. Человечество уже пережило две эпохи, аналогичные с нашей - в пределах
orbis terrarum antiquus. Это культурное объединение под обаянием греческого
гения и римской силы, и средневековое объединение под влиянием католической
церкви, рыцарства, крестовых походов: и оба раза за этими процессами
последовало богатое расчленение, новая индивидуализация процессов культурных и
политических. Переживаемое нами объединяющее, обезличивающее движение
несравненно шире. Оно вполне поглотило Японию; оно разъело Турцию, Египет,
Персию; оно давно охватило образованные классы Индии; в нём участвуют Австралия
и обе Америки. И это отнюдь не только распространение культуры европейской.
Одновременно с этим последним, в европейское сознание широкою струёю влились
элементы восточной метафизики и этики.
Всё это предвещает не смерть, а новое
пробуждение исторического творчества, культурной индивидуализации, - более
широкое, чем то, которое ознаменовало начало христианской эры и эпоху
возрождения. Нет сомнения, что одним из главных театров этого процесса будет
Россия, столь чуткая к западным влияниям, столь тесно связанная с Востоком
своими историческими судьбами...
Извините, что разболтался в столь кратких
словах о материях столь важных. Когда-нибудь возобновим о них разговор изустно.
Пока, да хранит вас Бог.

[1] Говорится о статье «Эстетическое
понимание истории», напечатанной в первых четырёх книжках «Русского Вестника»
за 1892 год, почти тотчас после смерти К.Н. Леонтьева, с которым я состоял в
оживлённой переписке, хотя лично ни разу его не видал. В.Р.

Татево, 17 марта 1892.
Многоуважаемый Василий Васильевич!
С живейшим удовольствием прочёл я
окончание вашей статьи в «Русском Вестнике» [2]. Особенно метким и новым считаю
то, что вы говорите о трёх периодах русской истории. Поздравляю вас с тем, что
вы нигде не впадаете в тон пророческий. Вы знаете, что я не вполне разделяю
воззрения покойного Леонтьева - и ваши, быть может, потому, что я по
умственному складу принадлежу к поколению более старому, менее
пессимистическому. Но об этом при свидании.
Сегодня пишу вам по следующему поводу.
Вашею литературною деятельностью сильно заинтересован Тертий Иванович Филиппов.
Он хотел бы перетащить вас в Петербург, дать вам более или менее фиктивную, но
хорошо оплаченную должность в своём ведомстве, и притом сделать из вас своего
литературного сотрудника по вопросам церковно-государственным. Мне поручено на
счёт этого плана зондировать почву, т.е. вас...
Скажу вам прямо, что этого благополучия я
для вас не желаю [3]. Тертий Иванович действует путями не всегда прямыми [4].
Самолюбия он безмерного. Самостоятельной мысли в подчинённых он не терпит...
Но, быть может, предложение это
представляет для вас какие-нибудь, неизвестные мне, существенные выгоды, и нам
не мешало бы обсудить его устно. Не соберётесь ли вы (разумеется, когда
установится летний путь) в Татево? Тогда мы поговорили бы и о плане Тертия
Ивановича, и об иных путях, коими могли бы быть изменены рамки вашей жизни,
если такое изменение для вас желательно.

[2] Той же, о которой говорилось в
предыдущем письме, - о К.Н. Леонтьеве. Но я сделал сильное отклонение в сторону
и в мартовской книжке «Русского Вестника» уже ничего не говорил о Леонтьеве.
В.Р.
[3] Эти грозные предсказания более, чем
сбылись. Нет более ужасного положения, чем души равно-сильные при разности
положения. Образуется атмосфера психологической отравленности. И печальный мой
переезд из города Белого в Петербург только унёс в могилу или ничтожество по
крайней мере четыре года моей литературной деятельности. Т.И. Филиппов прислал
мне в Белый письмо, с выражением внимания к моим статьям, и прислал свою книгу
«Современные церковные вопросы». Книгу эту, в той части её, которая касается не
греческой церкви (2-я половина), а нашего русского старообрядчества, я считаю и
до сих пор превосходною и правильною, хотя, пожалуй, слишком детальною.
Превосходная эта книга внушила мне самые светлые воззрения на Т.И. Филиппова,
как радикального, чисто русского человека, москвича и трудолюбца. Признаюсь, я
не очень поверил не только проницательности, но и чистосердечию Рачинского: мне
казалось тут что-то неясное и ненужное, какой-то сор личных отношений,
простирающий власть на высоты мысли. При встрече с Т.И. Ф. произошла у нас
какая-то магия. Он быстро вышел из кабинета при докладе обо мне дежурного
курьера и еще ничего не сказал, как массивная его фигура и лицо наклонились
надо мной и трижды коснулись щекою ли, губами ли моей щеки и губ. Вероятно, я
от этого растерялся, и он сказал: «Ещё пятидесятницы не было, - а я с вами
христосуюсь». Затем произошло что-то безмолвное, какое-то безмолвное понимание
друг друга. Только Аф. В. Васильев, мой начальник и генерал-контролер
департамента железнодорожной отчётности, говорил мне раза два: «Т. Ив.
недоволен вашими статьями» там-то и там-то, но всегда мужественно прибавлял:
«Впрочем, что ему до этого за дело: литература - свободный труд». Сам он
издавал «Благовест». Это было скромное издание, без подписки, читателей и без
гонорара, но со статьями самого Аф. В. Васильева и большею частью контрольных
чиновников, по предметам богословия и славянского единения. В нём я не
участвовал. В.Р.
[4] В письме стоит более резкое выражение.
В.Р.

Татево, 16 апр. 1892.
Многоуважаемый Василий Васильевич!
Я в долгу перед вами. Не отвечал до сих
пор на ваше письмо, потому что всё поджидал приезда вашего в Татево с
Лутковским [5]. Сегодня получил от последнего записку, извещающую меня об
отсрочке вашего посещения.
И всё-таки считаю более удобным отсрочить
разговор о будущей вашей судьбе до личного свидания, которое состоится так или
иначе, в течение весны. На основании того, что вы пишете, ещё не берусь сказать
вам что-либо путное.
То, что вы пишете о писательстве, мне
вполне понятно. Для всякого истинного писателя это есть отправление, почти
невольное, а совсем не дело, предпринимаемое с какою-либо определённою целью. А
цель-то, часто нами не сознанная, достигается именно теми писаниями, которые
возникают неудержимо, неожиданно для самого писателя...
К своему учительству [6] вы, конечно,
относитесь слишком строго, но, без сомнения, не оно составляет ваше призвание,
и поэтому перемена жизни для вас желательна, и об этом-то и хочется мне
поговорить с вами устно.
Не скажу вам сегодня ни слова о вашей
книге, за присылку коей от души вас благодарю, ибо её ещё не читал. Для этого
нужна свободная неделька. Всю Святую я проболел, теперь же, за уроками, имею
время только есть, спать и писать необходимые письма.
Да хранит вас Бог. До свидания.

[5] Уездный предводитель дворянства в г.
Белом, добрый друг покойного С.А. Рачинского, моего покойного брата Н.В.
Розанова, директора Бельской прогимназии, и мой собственный. В.Р.
[6] Меня всегда томила, как учителя,
рассеянность, двойственность всякого возможного решения («гамлетовщина»
педагогическая) и субъективизм (в себя погруженность): качества, совершенно
отстранявшие возможность стать хорошим, бодрым, ведущим вперёд детей учителем.
У меня завязывались всегда только какие-то тонкие нити отношения и понимания с
отдельными учениками; «работать с классом» я не мог. Не мог вообще ни с какою
толпою действовать. Всё это, ясно мною видимое и для меня по природным дефектам
непоправимое, до последней степени и много лет отягощало мою душу. Вырваться
отсюда в какой-нибудь «счет», «механику», которая бы оставила в покое мою душу,
для меня было необходимо и прямо было вопросом душевного спасения. В.Р.

Татево, 24 июля 1892.
Многоуважаемый Василий Васильевич!
Недавно был я во Ржеве и видел там Т.И.
Филиппова. На днях он будет в Татеве, и очень жалеет, что вы не в Белом [7], и
я поэтому не могу вас познакомить.
Я прочёл в июньской книжке «Русск.
Вестника» вашу статью [8]. Очень хорошо и оригинально, но немного слишком
кратко - недостаток столь редкий, что может быть сочтён за достоинство.
Впрочем, мысль, выраженная в последней главе, для полного своего развития
потребовала бы целой книги...
Отвечаю вам при первой возможности. Но вы
сами замедлили мой ответ, написав мне заказным письмом, отчего послание ваше
пролежало лишнюю неделю во Ржеве.

[7] На летние каникулы я уезжал в город
Елец, на место прежней службы, к матери и вообще в семью моей жены. В.Р.
[8] «Характерная черта древней Руси»,
по поводу чтения В.О. Ключевского: «Добрые люди в древней Руси». То был первый
голодный год, и блестящее чтение талантливейшего из московских профессоров
знакомило общество с добрыми благотворителями древней Москвы. В.Р.

Татево, 20 авг. 1892 г.
Многоуважаемый Василий Васильевич!
Вчера уехал от нас Т.И. Филиппов. Он очень
просит вас приехать к нему во Ржев - познакомиться. Выезжает он из Ржева 27-го
августа. Для того, чтобы оставить за вами свободу ехать или не ехать, по вашему
желанию, я выразил сомнение в том, находитесь ли вы в Белом, но написать вам
обещал.
Полагаю, что знакомство с Т.И. может быть
вам приятным и полезным, под условием, чтобы он не вовлёк вас в писание, под
своим внушением, о вопросах церковно-политических.
Впрочем, об этом пункте, если вы решитесь
ехать, переговорим лично до свидания вашего с Т.И., так как Татево на пути из
Белого во Ржев, и вам не миновать ночёвки у нас.
И так, до скорого, быть может, свидания.

Татево, 22 янв. 1893 г.
Дорогой Василий Васильевич!
К.П. Победоносцев прочёл ваши «Сумерки
просвещения» и отдаёт полную справедливость верности и глубине мыслей,
выраженных в этой статье. Но он справедливо осуждает причудливость и темноту
вашего слога... Нужно, нужно вытащить вас из Белого! Эти недостатки слога,
очевидно, плод вашего полного одиночества. Мысли, не находящие никогда случая
выразиться устно, не созревают до письменной формы, всем доступной...

Татево, 29 апр. 1893.
Дорогой Василий Васильевич.
Очень был я рад весточке о вас, хотя из
неё узнал немногое, а именно, не узнал главного: оставят ли вам ваши занятия по
контролю достаточно времени на продолжение ваших литературных трудов? Нашли ли
вы людей, к которым вы могли бы душевно примкнуть? Видаетесь ли со Страховым, с
Кусковым? С ужасом думаю для вас о петербургском лете. С наступлением каждой
весны ощущаю некоторое угрызение совести при мысли о тружениках, запертых в
каменные муравейники, лишённых тех благ, коими пользуюсь я - тунеядец! Ибо
таковым становлюсь окончательно вследствие упадка физических и умственных сил.
Прочёл окончание вашей статьи в «Р.
Обозр.» [9]. Увы! Недоношено, и поэтому темно. А между тем, то, что носилось
перед вашим умственным взором, стоило выражения более полного и ясного.
Противупоставляя государство церкви, вы забыли, что мы живём в государственном
строе, коего главный элемент - именно элемент мистический - царская власть
неограниченная, идеал в действительности неосуществимый, а между тем
одухотворяющий, при всех её несовершенствах, нашу государственную
действительность, обеспечивающий за личностью ту свободу, которой она лишена в
так называемом правовом государстве... Когда издадите сборник ваших статей
(понадобится он очень скоро), - эту статью переработайте. Ваш слог страдает
слишком малым знакомством с французскими образцами. А сколь многим обязан
Вольтеру величайший художник мистической речи, столь кстати цитируемый вами,
Гёте!
Победоносцев пишет мне, что всегда готов
вам помочь, если к тому представится случай. Имейте это в виду.
С завтрашнего дня начинаются экзамены и
займут весь май. Здоровье моё плохо, но настала весна, и до осени можно
обойтись и без здоровья.

[9] Говорится о статье: «Три принципа
человеческой деятельности». Статью эту я считаю до такой степени пропитанной
скукой, что не могу без смущения думать о её напечатании. Но между тем тему её
и все подробности я вынашивал много лет; и, в общем, я думаю, тема - важна
(различение принципов морали, политики и ещё чего-то). Вообще мне удавались
лишь статьи, внезапно написанные, и когда наступал любимый и дорогой час, 9
вечера или 9 утра (на каникулах). Когда я подходил к письменному столу, - душа
сияла, но ни единой мысли, какую я напишу, ещё не было в голове; но едва я
брался за перо, - одушевление, мысль и слово, - всё являлось вместе. Почти
невероятно, что так же написана и большая книга «О понимании». Напротив, три
статьи: «О цели человеческой жизни», «Три принципа человеческой деятельности» и
«Красота в природе и её смысл» были долго обдумываемы, и с пером в руках я их
изложил, а не сотворил. И они вышли мёртвыми, по крайней мере, мне самому
несносны. В.Р.

Татево, 20 мая 1893 г.
Дорогой Василий Васильевич.
Дело издания вашего сборника, надеюсь,
облегчится, когда будут окончены печатанием «Сумерки просвещения». Эта статья
не может не вызвать ожесточённого противоречия [10], а это - один из видов
успеха. Статья «О трёх принципах» требует переработки, но из сборника я бы её
не исключил: в ней много прекрасного.
Участие к вам К.П. Победоносцева - не
пустая фраза. Если понадобится вам в чём-либо его помощь, смело обращайтесь к
нему, - он сделает всё, что в его силах.
Копии с вашего портрета я от Николи ещё не
добился. Но не беспокойтесь, добьюсь, и в скором времени.
Вчера, наконец, покончил я с разъездами по
экзаменам, крайне меня утомившими, и сегодня целый день копался в огороде и
буду копаться всё лето. Если когда-либо ещё что-нибудь напишу, то о капусте и
навозе.
На днях избраны двое новых волостных
старшин: у нас - один из моих учеников, убеждённый трезвенник; в Пониклях -
один из столпов Меженинского церковного хора и общества трезвости. Мы с Софьею
Николаевною [11] торжествуем.
Очень заинтересованы мы германским
кризисом. Решимость императора Вильгельма довести ad absurdum тяготеющий над
Европою кошмар милитаризма может иметь последствия необозримые. Союз папы с
демократиею и социализмом, в Америке уже официальный, скоро повернет и Европу вверх
дном.
Прочтите в «Северн. Вестнике» дневник А.О.
Смирновой. Издано безобразно, но материал для характеристики Пушкина и
Императора Николая - неоцененный.
Сообщите мне точный ваш адрес.

[10] Ф.Н. Берг, редактор «Русского
Вестника», рассказывал мне: «Сюда (т.е. в редакцию) приходил Любимов (сотрудник
Каткова) и топал ногами, крича: «Катков основал классицизм, а вы, имея журнал,
им основанный, на страницах его разрушаете классицизм» (о «Сумерках
просвещения»). А.А. Александров, редактор «Русского Обозрения», тоже говорил
мне, что В.А. Грингмут, бывший у него сотрудником и в то же время редактором
«Моск. Вед.», требовал прекращения статьи «Афоризмы и наблюдения», продолжавшей
и заканчивавшей «Сумерки просвещения». К великому счастью, и в Берге, и в Александрове
я нашёл поддержку и полное себе сочувствие. В.Р.
[11] Племянница С.А. Рачинского,
высоко образованная и высоко привлекательная девушка, самозабвенно отдавшаяся
школьной деятельности. Она совершенно слилась и ушла в крестьянскую детвору, -
и, как я видал, - совершенно расцветала, едва она её окружала. В.Р.

Корчежино, 5 окт. 1893.
Дорогой Василий Васильевич.
Пользуюсь перерывом в земском собрании,
чтобы написать вам два слова.
Заседания наши протекают мирно, но
оживлённо. Завтра, Бог даст, они закончатся дружным чествованием, вполне
заслуженным В.О. Лутковским. Прекрасный Бельский мост окончен, освящён и открыт
для движения. В уезде устроены шесть докторских пунктов. Медицинский персонал в
большинстве своих представителей удачен, на пунктах закипела самая серьёзная
работа.
Здоровье моё за последние недели несколько
лучше. Переношу утомление ежедневных заседаний, надеюсь этою зимою учить
больше, чем прошлою. Школьное моё хозяйство растёт. Предстоит на днях открытие
двух новых школ, - одной для девочек, в Пыжкове, трудами диакона, моего
ученика; другой, смешанной, в одной из деревень Татевского прихода.
Получили ли вы посланный мною портрет?
Художник наш [12] уехал в Крым, за волнами для начатой им картины:
«Христос, ходящий по водам». Окончив её, он поедет в Париж.
Очень тянет меня домой. Неделя,
проведённая мною вне Татева, кажется мне вечностью. С упадком сил, всё нужнее
становится сосредоточивать их на сфере деятельности, до крайности ограниченной.
На уезд - размером немецкого герцогства - их уже не хватает.
С нетерпением ожидаю появления в печати
какой-либо из задуманных вами работ. Литература нас не балует. Последняя «сура»
Ясно-Полянского пророка [13] крайне неудовлетворительна...

[12] Н.П. Богданов-Бельский,
любимейший ученик С.А. Рачинcкого.  В.Р.
[13] Одним из длительных, мучительных,
почти личных несчастий С.А. Рачинского был известный поворот в направлении
деятельности, в ходе религиозных мыслей Л.Н. Толстого. Нет возможности передать
всей глубокой нежности, какую он чувствовал к характеру творчества автора
«Войны и мира» и «Детства и отрочества». Спокойный эпос, религиозность, чистота
семейной жизни, - всё являло в Толстом как бы Капитолий Руси. Он надеялся, что
этот великий полёт завершится ещё большею высотою, - озарением всей панорамы
Руси из церковных глубин, непременно церковных и ортодоксальных, без всяких
мятежных порывов. Когда же на место этого появились именно мятежные порывы,
титаническая разрушительная работа, беспощадная, часто грубая, Рачинский как бы
пал, пронзённый унынием. Когда я это пишу, мне становится ужасно больно за
Рачинского. Кто не знал таких духовных привязанностей, какая была у него к
Толстому, не может оценить глубины его горечи. В.Р.

Татево, 16 окт. 1893.
Дорогой Василий Васильевич.
Очень опечалила меня кончина милой вашей
девочки, к которой вы успели так нежно привязаться. Молю Бога, чтобы Он послал
вам утешение в других детях.
Известие о скромной прибавке к вашему
жалованию несколько успокоило меня на ваш счёт. Оно даёт вам на некоторое время
возможность сводить концы с концами, писать без спеха. С нетерпением ожидаю
получения ноябрьской книжки «Русского Вестника».
Земское собрание в Белом заключилось
триумфом Лутковского. Торжественная депутация от города с благодарственным
адресом, а с моей стороны - предложение поместить в зале наших собраний портрет
В.О., восторженно принятое. Он окажется председателем управы, что в высшей
степени важно для довершения организации медицинской помощи в уезде, столь
блистательно им начатой.
Моё здоровье неожиданно поправилось с
наступлением осеннего ненастья. Учу, езжу по школам. На днях открыл ещё школу
грамотности (третью в нашем приходе) и тем завершил в нём нехитрую организацию,
намеченную мною двадцать лет тому назад. Замедлилось это исполнение моего плана
потому, что мне хотелось иметь в каждой из этих школок благонадёжного учителя
из крестьян той же деревни, крестьянина крестьянствующего, а не
полу-интеллигента, учащего сегодня здесь, а завтра там. Это условие ныне
исполнено, и Бог даст, будет польза.
В прошлое воскресенье мы сделали первый
опыт беседы в школе, между утренею и обеднею. Впечатление, кажется, произведено
хорошее. С завтрашнего дня начнётся ряд бесед на десять заповедей. Дневное
Евангелие буду читать я, беседы на заповеди, мною избранные, - мои адъютанты.
Всего более на этот счёт усердствует Семён. Всё это будет обставлено пением,
которое очень способствует водворению должного настроения.
Устроился у нас и медицинский пункт. У нас
женщина-врач, в профессиональном отношении превосходная. Но - она полька и
нигилистка. Species для меня новая, и весьма любопытная [14].
Да хранит вас Бог. Обнимаю вас от души.
Фотография моя к вашим услугам. Curriculum
же vitae расширению не подлежит. Внешних событий в жизни моей не имеется,
внутренняя же её сторона, пока я жив, печатному разглашению не подлежит.

[14] Здесь проходит ещё вторая линия
безмолвной печали С.А. Рачинского, к которой, кажется, он имел мудрость
относиться терпимо и шутливо. Дело в том, что всё работающее и здоровое, и
работающее отлично, с бескорыстием и самоотвержением для народа, вместе с тем
крепко, устойчиво и не покладая рук, были «люди шестидесятых годов». Сперва он
с ними вступал в прения, особенно религиозные и, кажется, иногда политические.
От них всё отскакивало, «как от стены горох». Его это возмущало, волновало. С
трудом он овладевал собой; но, видя женщину, с весёлой песенкой подымавшуюся
чем свет и спешившую в больницу, неустанную около больных, к народу ласковую, с
самим Рачинским приветливую, но только ужасно спорящею, - он умолкал, замыкался,
но, кажется, тайною любовью даже любил этих «нигилисток». Мне передавали
подробности, но только я забыл их, как он гневно пожаловался губернатору, или
даже в Петербург, на неосторожного исправника ли, или какой другой полицейский
чин, явившийся в Татево с «указаниями» и «претензиями» на учительницу ли,
докторшу или фельдшерицу, но части «неблагополучия» в убеждениях и, может быть,
поступках. Серг. Алекс. был возмущён: «Как, у меня в Татеве неблагополучно!!».
Но передававший мне помещик досказывал, что было в точности не совсем исправно,
но добрейший С.А. Р-ский ничего не видел. В.Р.

Татево, 17 янв. 1894.
Дорогой Василий Васильевич!
…То, что вы пишете о Страхове, отнимает у
меня всякую надежду [15]. Ваше суждение о Соловьеве считаю совершенно верным.
Этот человек [16] изолгался и перед людьми, и перед собственною совестью. Для
меня личные сношения с ним были бы крайне тягостны.
О себе писать нечего. Лета и недуги делают
своё дело. Утомляюсь я до крайности с уроками в моей школе и разъездами по
прочим. И того, и другого я уже не в силах доделывать; от одного или другого
придётся будущею зимою отказаться. В доме - всё та же тяжкая забота об
умирающей [17].

[15] У Страхова открылся рак десны и
языка, от которого он и умер. В.Р.
[16] Тут мы оба и не знали, и горячились;
тут играла свою печальную роль страстная, умственная борьба. Нам обоим Соловьев
казался тайным изменником православию, но этого нисколько не было и никогда не
было. Он только критиковал, и жестоко, и справедливо критиковал, нашу собственную
действительность. В.Р.
[17] Кажется, дело идёт о тётушке
Рачинского, престарелой 80-летней старушке. В.Р.

Татево, 24 февр. 1894.
Дорогой Василий Васильевич.
Очень порадовало меня ваше доброе письмо.
Давно вы мне не писали; мне же возобновлять письменный разговор, при полном
однообразии моей жизни, не представлялось ближайших поводов.
Сетования ваши на ослабление вашего
таланта кажутся мне напрасными. Правда, статья ваша о свободе и вере страдает
темнотою, написана тоном неспокойным; но писать ясно на подобные темы можно
только при полном досуге; писать о них спокойно можно только вдали от мира, а
не в главных центрах современного индифферентизма... Гаерству [18] Соловьева
никакого серьёзного значения не придаю, и надеюсь, что никакого ответа вы его
не удостоите. Но всё-таки повода к нему не следовало подавать. Журнальные
статьи пишутся не для умных людей, а для людей средних. А последние склонны
судить с чужого голоса, и, прочитав фарсы Соловьева, многие из них сочтут себя
вправе вашей статьи не прочесть. Какое, однако, падение ума недюжинного,
таланта несомненного!
Вы пишете о ваших московских впечатлениях.
Никого из поименованных вами приятелей я лично не знаю, кроме Фуделя, которого
видел только один раз, но мне известно, что вы в Москве были встречены крайне
недружелюбно. Редакцию «Русского Обозрения» встревожило желание Т.И. Филиппова
видеть вас соредактором Александрова, ибо в этой комбинации ей чуялось
посягательство на независимость журнала. Итак, с этими людьми вы встретились
при условиях неблагоприятных. Быть может, при других обстоятельствах они
произвели бы на вас впечатление менее тяжёлое [19].
Жалею о том, что ещё не увидела света
обещанная вами статья о народном образовании. Её появление было бы уместно во
время заключительных школьных совещаний. Впрочем, совещания эти ни к какому
соглашению не повели; вопрос остаётся открытым и неминуемо поведёт к новым
совещаниям на ту же тему.
О себе писать нечего. Здоровье моё очень
плохо. Впрочем, учу гораздо правильнее, чем прошлою зимою. Но поездки по школам
становятся почти невозможными. После каждой болею целую неделю. Нового в школе
только - правильно устроенные воскресные собеседования, привлекающие много
слушателей. Говорю плохо - слишком кратко. Выручает меня один из моих
помощников (вам незнакомый). Одарённый феноменальною памятью и даром слова, он
мастерски рассказывает «Жития Святых» с сохранением четьи-минейного колорита,
прелесть коего он вполне постиг. Продолжается и деятельность общества
трезвости. Скоро на всё это сил моих не будет хватать, и я решился выпросить у
преосв. Гурия диакона по моему выбору, который летом и будет посвящён.
На днях служил у нас другой диакон из моих
учеников, и по посвящении сохранивший должность учителя при земской школе,
- по желанию Училищного Совета. Вы видите, что в моём маленьком царстве я
разрешаю спорные вопросы по-своему.
Ничто не может быть разительнее, отраднее
той внутренней метаморфозы, которой подвергаются хорошие мои ученики,
меняя пиджак на рясу. Это явление, столь же любопытное и наглядное, как
превращение куколки в бабочку, всегда радует меня в качестве натуралиста, как
экспериментальное доказательство действительности таинства священства.
На стекольном заводе Нечаева-Мальцева,
наконец, строится церковь, о коей хлопочу уже двадцать лет, большая, каменная;
и мне, по всей вероятности, будет поручено составить её причт. Уже идёт речь о
заказе иконостаса - Ване Петерсону [20]. Вот дело, - поважнее моих школ, но, к
сожалению, мне материально непосильное. А сколько пунктов в нашем уезде, где
новые церкви необходимы!
Николя [21] мой в Петербурге. Сегодня,
вероятно, решается судьба его картины. Дай Бог, чтобы не повторилась
прошлогодняя неудача. Картина эта оказалась иллюстрациею к полученной мною
недавно книге Посошкова: «Завещание отеческое». Читали вы эту прелестную книгу?
Медицина у нас процветает, и сестра строит
новую больницу. Знаете ли вы, почему в нашей скромной больнице отбою нет от
желающих в неё лечь? Потому что все знают, что никто не умрёт в ней без
покаяния; что покойника не вынесут, а тут же благообразно уложат; будут читать
по нём псалтирь, служить панихиды и торжественно похоронят. «Как можно, -
восклицают все сердобольные посетители, - это должно производить на прочих
больных впечатление удручающее!». Совсем напротив: это для них утешительно. В
новой больнице будет особая моленная, в которую будут ставить покойников, рядом
с палатами, чтобы не лишать больных утешения помолиться за умершего товарища
[22].
Если буду в силах, поеду в Белой 7-го
марта, на экстренное земское собрание, и передам все ваши поклоны. Пока
прощайте - и простите, ибо на будущей неделе говею.

[18] При всём своём уме и душевном
благородстве, С.А. Рачинский, подобно многим выдающимся ревнителям русских
устоев, не понимал почившего великого философа. Некоторым пособием для
выяснения идей и личности Вл. С. Соловьева может служить недавно вышедшая в
свет книга В.Л. Величко: «Владимир Соловьев. Жизнь и творения».
[19] Единственная попытка втолкнуть меня в
незнакомую область, причинившая мне бездну неприятностей. В.Р.
[20] Это - принявший православие
мальчик-латыш, из местных инородцев, обнаруживший прекрасные таланты живописца;
я помню, как неотступно я любовался его одним рисунком в Татевской школе. Но на
большие пути он не вышел или не имел силы выйти, и его стала затмевать
всероссийская известность Н.П. Богданова-Бельского. В.Р.
[21] Богданов-Бельский. В.Р.
[22] Вообще бесталанность нашего
отношения к смерти - поразительна! Мы какие-то трусы в отношении её и какие-то
кокетки перед лицом её таинства. «Как бы не видеть смерти», «как бы не увидеть
умирающего и самому не расстроиться, и как бы не дать вспомнить, что вот вы или
он должен умереть». Между тем, ничего нет страшного в смерти, и на неё нужно
смотреть, как на простой и строгий долг. От лица её забиваться под кровать -
презренно. И больницы наши совершают какую-то неумную бестактность, что
религиозное подготовление к смерти, величие и красоту (неизъяснимую по высоте
обряда соборования), а затем как бы поклонение покойнику в чтении псалтири и
отпевания, - всё это пренебрегают и отодвигают в сторону от зрелища болящих. Ни
один православный русский, - настоящий, - не боится умереть. Здесь церкви
следовало бы и поэтически, и авторитетно вмешаться и командировать монашек в
больницы. В.Р.

Татево, 4 мая 1894.
Дорогой Василий Васильевич.
Очень обрадовался я, узнав ваш почерк на
обложке вашего письма. Но содержание его оказалось печальным. Дай Бог, чтобы
здоровье вашей супруги поправилось быстро и вполне. У людей молодых за тифом
нередко следует обновление сил, возрождение всего организма.
Вы пишете, что теоретикам на Руси живётся
трудно. Полагаю, что трудно им живётся везде, если наряду с теоретическою
работою, они не примутся за какую-либо работу практическую. Из таковых всех
ближе им учительство. Но, к сожалению, к нему душа ваша не лежит. Остаётся
деятельность литературная. Но, чтобы сделаться подспорьем жизни вещественной,
она должна снизойти до понимания кругов обширных, и это требует от философа
специального таланта, специальных усилий. Полагаю, что этим талантом вы
обладаете, что на эти усилия вы способны. Итак, не унывайте, и вы завоюете себе
место, и место почётное, в нашей литературе. Бэкон и Паскаль, Шеллинг и
Шопенгауер доказали, что можно говорить языком, для всех понятным, о вещах, над
коими работает ваша мысль.
До меня дошло оглавление двух имеющих
выйти книжек «Русского Вестника». В обеих - по статье, подписанной вами. С
нетерпением буду ожидать этих книжек. Вы знаете, что ответа с вашей стороны на
гаерство Соловьева [23] я не считал нужным. Но не сомневаюсь, что и в этой
форме вы скажете нам много неожиданного и дельного.
Какие ваши планы на лето? Если бы вы могли
на несколько дней посетить Татево, вы бы сердечно нас обрадовали. Считаю это
возможным потому, что Татево - почти на пути в Вязьму.
Деятельность наших журналистов для меня
неразрешимая загадка. Издательство православного журнала на раскольничьи или
жидовские деньги представляется мне тем, что немцы называют - ein Unding, – а между
тем находятся охотники и на такое дело.
О себе писать нечего. Всю зиму учил,
теперь экзаменую. Николя живописует. Здоровье сестры так плохо, что она поехала
на несколько дней в Москву, посоветоваться с врачами. Весна у нас дивная,
ранняя. Не успеваем справляться с работами в саду и огороде. Деятельно строим,
сестра - больницу, я - две школы.
Да хранит вас Бог. Хотелось бы сказать -
до свидания.

[23] «Порфирий Головлев о свободе и вере».
Сам я считаю (теперь) ошибочным всё то, что писал касательно веры и свободы.
Позднее, при знакомстве, Вл. С. Соловьев объяснил мне, что думал, будто я писал
в защиту какой-то книги гр. Леливы о католиках в России, - о каковой книге я
никогда не слыхал (мысли мои сложились под впечатлением устных споров с Н.П.
Аксаковым и Аф. В. Васильевым). Думая, что я хочу «придушить католиков в
России», - он и назвал меня печатно Иудушкой (прозвище Порфирия Головлева у
Щедрина). В то время его выходка на меня не произвела впечатления, и вполне
удивительно, что, узнав в Аквариуме (в театре) о том, что «Соловьев пишет на
вас убийственную статью и сам хохочет удаче, как она выходит», сказал Ф.Э.
Шперку, передавшему мне это: «Ну, погодите и увидите, что он ещё ко мне
приедет». Собственно никаких причин для последнего не было, ощутимых причин, но
неощутимые, идейные - были, и не могу я забыть изумления и радости, когда,
должно быть, года два спустя, через того же Шперка Вл. С. Соловьев попросил
позволения приехать ко мне и познакомиться. Не могу объяснить почему, но всегда
я смотрел на него при свиданиях с чрезвычайной грустью. И я думаю, что он был
глубоко грустное, до редкости, существо. Мы были очень дружны, потом опять
поссорились из-за моей статьи о его «Судьбе Пушкина», - а когда он умер, снова
точно что-то было отнято у меня. Теперь только я чувствую, как о многом нужно
было бы с ним поговорить. В.Р.

Татево, 18 авг. 1894.
Дорогой Василий Васильевич.
Писал я Тертию Ив. Филиппову о вашем
намерении издать сборник ваших статей и о моих опасениях насчёт денежного
успеха дела, в надежде, что он нам поможет [24], на что у сильных мира сего
есть разнообразные средства. Но он не захотел меня понять. Во всяком случае,
считаю дело только отсроченным до момента, когда найдётся возможность печатать
не в долг, и особенно жалеть об этой отсрочке не могу, ибо, по состоянию нашего
книжного рынка, книги серьёзные продаются медленно, и, в настоящее время,
издание это могло бы осложнить ваши затруднения... В ответе своём Тертий
уверяет, будто вы полюбили занятия по контролю, якобы расширяющие ваш кругозор,
и будто вы получили от ближайшего вашего начальства прибавку к вашему
жалованию, позволяющую вам обходиться без спешной литературной работы: я было
этому обрадовался. Но, судя по вашему письму, всё это похоже на ложь [25].
Зато вижу из вашего письма, что
продолжается ваша кипучая писательская деятельность. Темы, на которые вы
пишете, столь близки вашему уму и сердцу, что мне и в голову не приходит
опасаться, чтобы, обработывая их, вы впали в писание шаблонное. Но боюсь
переутомления и более, чем когда-либо, мечтаю для вас о положении более
независимом. Успокойтесь. Без разрешения вашего не сделаю ни шагу; но буду
обдумывать и придумывать, насколько это возможно в моём одиночестве.
На прошлой неделе, наше Татево,
обыкновенно столь тихое, было шумно и людно. Собралась родственная молодёжь; погода
была дивная, настроение - светлое. 13-го мы простились, вероятно, навсегда, с
Сергием Сеодзи. В этот день молодёжь наша вздумала пропеть с ним, без участия
школьного хора, последнюю литургию. Пение было удачно, служба - умилительна,
ибо совершалась литургия со включением последования о хотящих по водам
плыти. При этом сочетаний служб (заключающемся коленопреклонною молитвою,
благословением и окроплением св. водою путешественника) я присутствовал в
первый раз. На будущей неделе провожаем в Крым Николю. Наконец, добился от него
вашего портрета, который при сем посылаю.
Вы просите моей краткой биографии. Вот
она:
Родился 2-го мая 1833 г. в селе Татеве.
Воспитывался дома. От 1849-1853 года учился в Моск. университете. От 1853 до
1855 г. служил в Московском архиве мин. иностр. дел. От 1859 по 1868 год
преподавал в Моск. университете физиологию растений. С 1875 г. состоит учителем
при Татевской сельской школе. Умер в селе Татеве в 189...? году.
Не думаю, чтобы «Нива» собралась издать
мой портрет теперь, когда весьма скромная моя известность начинает заменяться
полным забвением. Но если она все-таки захочет это сделать, требую, чтобы
был помещён снимок с портрета, писанного Богдановым-Бельским (могу прислать с
него большую, превосходную фотографию).
Да хранит вас Бог. Напишу вам ещё, не
дожидаясь вашего ответа, ибо вы обременены работою, и быстро отвечать вам не
всегда возможно.

[24] Так всё было, или мне представлялось,
хрупким в моём существовании, что издание сборника статей моих, на средства
предложившего на это деньги Н.Н. Страхова (издание «Легенды об инквизиторе»),
могло вызвать вопрос: «Ах, он издаёт свои книги - значит, в улучшении средств
не нуждается». И это навсегда могло закрыть прибавку к моему жалованью
помощника ревизора в контроле. В.Р.
[25] И так, и этак. К.Н. Леонтьев в одних
размышлениях своих замечает с точностью медика: «И Господь Иисус Христос изволил
кушать, Он - алкал в пустыне» и проч., и «следовательно, хотя мог бы не
подчиниться, но подчинился общим условиям физического существования».
Совершенная моя подавленность в Петербурге зависела от той простой арифметики,
что ранее живя одиноким - в уездном городе, - сперва Брянске, затем Ельце и
Белом, - я получал по должности учителя гимназии 140, или 150, или 135 р. в
месяц, в зависимости от комбинаций уроков. Женившись в 1891 году, я переехал в
1893 году в Петербург на 100 р. в месяц жалованья. Только два года спустя жена
мне рассказала, что она вовсе потеряла сон и как бы начала мешаться в уме,
когда после 150 р. в провинции хозяйство опустилось на 100 р. в столице, при
болевшей и умершей дочери; что она все свои вещи снесла постепенно в ломбард,
но уже ничего больше не было, и не из чего было ни платить за стирку, ни
платить зеленщику и мяснику, не говоря об одежде, о которой и думать нечего
было. Наконец, после смерти дочери было прибавлено 25 р., я стал получать 125;
а затем ещё 15 р., и я получал 140, т.е. наконец-то свою провинциальную сумму.
Если присоединить сюда плату за учение в гимназии старшей дочери (падчерицы),
то, так сказать, натиск нужды ко времени этих уплат хоть несколько обрисуется
для читателя. Не могу без крайней и постоянной признательности не заметить, что
из такого непрерывного и щемящего горя меня вытащил один познакомившийся со
мной «жид» (пишу с уважением). Он стал посещать меня, подружился, а при первом
случае рекомендовал меня в одну маленькую газету. И с этой точки, минуты - всё
горе моё кончилось, и я считаю прямо этот перелом началом моего воскресения, до
того раньше тяжело было. Но опять остроты этого никто не почувствует, кто
подобного не испытал. В.Р.

Татево, 16 июня 1895.
Дорогой Василий Васильевич.
Не успел я отвечать на первое ваше письмо,
как уже получил второе. Благодарю вас за весточки о вас, коих я так давно был
лишён.
Радуюсь тому, что вы, наконец,
познакомились с Победоносцевым и оценили редкую вдумчивость и широту мысли
этого истинно государственного человека [26]. - То, что вы рассказываете о Т.,
очень на него похоже; но вижу, что в самопоклонении и распущенности он дошёл до
геркулесовых столбов...
Радуюсь и тому, что впредь вы не намерены
писать на темы мистические. Дело в том, что мистический склад мысли, составляющий
коренное свойство вашего ума, всегда будет окрашивать произведения вашего
своеобразного таланта. Но в статьях журнальных, предназначенных для беглого
чтения, мистический полёт должен быть сдержан, чтобы не подавать повода к
досадным недоразумениям. Всю вашу мысль вы можете раскрыть лишь в строго
обдуманной, долго выношенной книге, и, Бог даст, вы доживёте до досуга,
необходимого, чтобы её написать.
Моей статейке, более газетной, чем
журнальной [27], вы придаёте слишком много значения. Она вызвана щедрою
помощью, предстоящею церковным школам с будущего года. Без сомнения, эта помощь
поведёт к быстрому их размножению. Но без столь же щедрой и притом искренней
помощи со стороны местных мирян они всё-таки благоденствовать не могут.
Способствовать развитию такой помощи было моею единственною целью.
Вы упрекаете меня за слишком строгое
отношение к пьянству. Знаю, как и вы, натуры избранные, которые, несмотря на
этот порок, сохраняют чутьё всего чистого и вечного. Но - рядом с ними, какая
масса натур добрых, но заурядных, погрязающих в безобразиях неисходных. И в
этом отношении замечаю (в нашей епархии) несомненное движение к лучшему. Но что
делается в соседней епархии Тверской. Это - какое-то повальное одичание целого
духовного сословия.
Печально то, что вы пишете о Страхове.
Увы, от точь-в-точь такой болезни умер на моих глазах мой брат после (якобы
удачной) операции. Дай Бог, чтобы я ошибался, но надеяться не могу.
Учить более не могу. Но забот и хлопот о
школах, о бывших учениках, не оберёшься.

[26] Из июньской книжки «Русского
Вестника», уже разрешённой цензурою к выходу, была, по распоряжению г. Еленева,
кажется, старшего цензора Петербургской цензуры, вырезана моя статья: «О
подразумеваемом смысле нашей монархии», содержащая ту простую и позволительную
мысль, что верховная власть, замешиваясь, или точнее, вовлекаемая бюрократиею в
детали управления, слишком в очах подданных рационализируется, упрощается,
утилитаризируется и, теряя неясность и бесконечность содержания своего и
смысла, перестаёт быть в должной мере священною, некасаемою для людей, начинает
быть рассматриваема и ценима, как главный утилитарный винт утилитарной машины,
utilitas коей уже оценивается людьми. Так как с вырезом статьи (с
предназначением к вырезу) связаны были типографские ущербы, то Ф.Н. Берг,
наскоро меня позвав, спросил, не знаю ли я кого, кто мог бы попросить Еленева.
Тогда я назвал К.П. Победоносцева, о котором всегда мне писал и говорил
Рачинский, как о могущем помочь человеке. «Вот, отлично, и поезжайте к нему, -
а вот вам и редакционный экземпляр книги» (с не вырезанной ещё статьёй).
Рачинскому я изложил сплошную беседу по поводу её. К сожалению (не очень
уместно), статья содержала большие «язвы» на счёт бюрократии, и К.П. П-в, хотя
согласился с содержанием статьи, тут же прочитанной им, ранее приёма меня, с
отметками на полях Еленева, но в заключение сказал: «То, что вы говорите
серьёзного в статье, не оценят и не захотят увидеть, а что вы говорите
насмешливого о чиновничестве, конечно, зачастую бессильном что-нибудь талантливо
сделать, - то подхватят, именно как насмешку, и раскричат повсюду. Вот почему я
вам советую не настаивать на печатании статьи. Объясняйте механизм падения
монархии на Франции, но не объясняйте его на России» и т.д. Разговор этот,
ведённый в тоне (и с манерами) старого университетного профессора, поразил меня
контрастом с напыщенностью контрольных чиновников и чрезвычайно меня привлёк. С
тех пор, хотя, как и с Рачинским, идейно разойдясь с почтенным государственным
человеком, неизменно, как к лицу, я сохраняю к нему самое светлое отношение. И,
думаю, что для долголетнего его, где следует, обаяния и влияния, есть причины,
о которых мало известно в обществе. В.Р.
[27] Не могу припомнить, о какой статье
говорится, но статьи Рачинского, сколь бы они кратки ни были, всегда столь
художественны и одушевлены, что даже и не крупные из них на меня производили
обаятельное впечатление. И до сих пор я думаю, что педагог Рачинский есть в то
же время классический писатель нашей литературы. Так много у него вкуса, изящества
и глубины. В.Р.

Татево, 13 июля 1895.
Дорогой Василий Васильевич.
Опаздываю ответить на ваше письмо, потому
что сильный припадок моего недуга целую неделю лишал меня возможности писать.
Не попал я ни на свадьбу племянницы, ни на земское собрание, в коем очень нужно
было участвовать.
Приходится беречься усиленно, к чему я не
привык, ибо осенью предстоит много хлопотливого и утомительного дела. Учить
правильно более не могу. Учить с перерывами не стоит. Остаются временные полосы
относительного здоровья, коими можно пользоваться, и именно для разъездов,
необходимых для осуществления, хотя бы в микроскопическом районе моей
деятельности, того нового фазиса, в который вступает наше школьное дело. Уже
теперь нет конца переговорам и переписке по этому делу с местными батюшками. Вы
знаете, как нравственный уровень их неровен, как они вообще беспомощны и робки,
как легко они подчас переходят в крайность противоположную, в деятельность
торопливую и самонадеянную. Людей же опытных, готовых им помочь, в нашем уезде,
кроме меня, не имеется...
Очень может быть, что я буду вынужден
съездить и в Петербург в начале зимы, чтобы уладить разные шероховатости, с
коими на месте не справиться. Тогда, надеюсь, повидаемся не столь бегло, как
прошлою зимою.
С грустью часто вспоминаю о Страхове.
Сделана ли ему операция? Облегчила ли она, хотя временно, его страдания?
Был у нас вчера Лутковский. Повреждение
Бельского моста наводнением доставило его врагам случай наделать ему кучу
неприятностей, и все эти личные мерзости могут затормозить и самую починку
моста. Поневоле вспомнишь китайцев, порющих себе животы перед дверью врага,
чтобы ему досадить....

Татево, 1 авг. 1895.
Дорогой Василий Васильевич.
К сожалению, я совсем незнаком с о.
Иоанном Кронштадтским, даже никогда его не видал. Он же едва ли знает о моём
существовании. Вас же, как писателя, он знает несомненно, и я уверен, что если
вы напишете ему о вашем желании, оно исполнится. Следовало бы только приложить
к вашему письму оттиск - хотя бы вашей статьи о Толстом, для того, чтобы о.
Иоанн знал, какой Розанов к нему обращается (фамильное имя ваше -
довольно распространённое).
С нетерпением ожидаю получения
августовской книжки «Вестника», чтобы ознакомиться с этою статьёю. Близость
ваша с Страховым могла разъяснить вам многое относительно психического строя
нашего блуждающего гения, и надеюсь, что вы попали в настоящий тон.
Очень меня радуют добрые вести о состоянии
Страхова. Дай Бог, чтобы результаты операции не оказались обманчивыми!
О себе рассказывать нечего, ибо
способность моя к труду понизилась до minimum’а. Дай Бог к зиме накопить
достаточно сил, чтобы быть в состоянии посещать школы, вечно открываемые или
оживающие, ведаться с людьми, заправляющими школьным делом в уезде. Вы знаете,
что эти люди - дети нигилистов 60-х годов, что Церковь - просто для них не
существует, и что поэтому столковаться с ними по школьным делам - не легко.
Конец лета мы с сестрою проводим в
глубокой тишине и одиночестве. Даже живописец мой отсутствует - гостит у
Васильчиковых, в знаменитой Орловской Отраде. Есть слабая надежда на продажу
его картины, которая дала бы ему возможность съездить на зиму в Париж. В Татеве
более работать - для него вредно.
У меня нет последних томов Барсуковского
Погодина. Куплю, когда буду в Петербурге. Книга увлекательная и драгоценная.
Автор теперь дошёл до времён, и мне памятных.
Лутковский скучает без дела и не умеет
придумать себе такового на месте. Боюсь, что он покинет наши края.

Татево, 23 авг. 1895.
Дорогой Василий Васильевич.
Долго не отвечал на письмо ваше от...
(день был без числа), потому что недели две был лишён возможности писать -
разными посещениями и поездкою в Белый, по школьным делам.
Гостил у меня японец Кавамото, присланный
Преосв. Николаем для бесед со мною о воспитательном деле, перед возвращением на
родину, где ему предстоит должность инспектора духовной семинарии. Здесь ему
неожиданно пришлось начать свою миссионерскую деятельность - катехизациею
нашей докторши, увлекающейся буддизмом.
Затем приехал к нам на три дня К.П.
Победоносцев и восхитил меня своею бодростью, физическою и нравственною.
Благодаря удалённости Татева от обитаемого мира, о его прибытии узнали лишь по
его отбытии, и мы избегли вторжения разных просителей и лиц официальных. Гостит
до сих пор кузина Дельвиг (дочь поэта).
Прочёл я ваши три статьи; лучшая из них -
заметка о книге Тихомирова. Очень умно и верно, и притом спокойно и ясно [28].
Хорошая заметка в «Русском Обозрении». Менее удовлетворительна статья о Толстом
[29]. Нет архитектуры, и в инвективах преступлена всякая мера. Переход от
первой части (интересных соображений о личном бессмертии) ко второй,
обличительной, не мотивирован. Тут предполагается полное убеждение читателя
(прежде всего, самого Толстого) вашими доводами. А что, если убеждения этого не
последовало? И не боитесь ли вы оттолкнуть читателя именно этим тоном, грубым и
страстным?
Всего этого говорить я, в сущности, не в
праве, ибо на днях послал «Русскому Обозрению» статью, страдающую именно теми
же недостатками, которые я ставлю вам в вину. Но именно поэтому я в настоящее
время особенно к ним чувствителен. Неужели ваша статья одобрена Страховым?
Впрочем, через него вы можете узнать о впечатлении, произведённом ею на
Толстого, которого прежде всего и лично вы имели в виду при писании этой
статьи.
Очень любопытна история о кн. Вяземском,
которого одна половина наших журналов живописует нам извергом, другая - святым.
Вероятно, какая-нибудь личность в стиле Карамазовых, ещё не дождавшаяся
правдивого биографа.
Здоровье моё плохо. В будущей неделе
предстоит в Белом избирательный съезд. Не знаю, буду ли я в силах в нём
участвовать.

[28] «Где истинный источник борьбы века?»
- относительно социализма. В.Р.
[29] Это наделавшая мне величайших
неприятностей статья «По поводу одной тревоги гр. Л.Н. Толстого». Никто не
хотел вникнуть ни в тон статьи, ни в мотивы её, вытекавшие из глубочайшей
христианской любви к писателю. Всех поразило одно только: обращение на «ты». Но
ведь мы говорим: «Ты, батюшка, царь» и проч. Но будем верить, что то, что всем
не понравилось, верно, и в самом деле было худо. Но поразительно, что больше
всего за «ты» мягко укорял меня добрейшей директор «Товарищества общественной
пользы», В.И. Вишняков: «Разве вы пили с Толстым брудершафт?». Он был вовсе
необразованный человек. И как он понял обращение это, - и все поняли, в
литературе и обществе. Может быть, единственное по силе горение души моей в
литературе - прошипело, как неудавшаяся ракета. Также замечательно, что
Страхов, весьма упрекавшей меня за полемику с Соловьевым, ни слова упрёка не
сказал за это «ты» к Толстому: он понял мотив и тон мой, любящий, но не
грубый. В.Р.

Татево, 27 авг. 1895.
Дорогой Василий Васильевич.
Не тревожьтесь опозданием моих ответов.
Ведь на почту мы посылаем лишь раз в неделю, и всякая случайность, мешающая мне
написать письмо к субботе, заставляет меня отложить его до следующей.
Вы пишете, что намерены заявить печатно о
непринадлежности своей к числу славянофилов. Едва ли в этом представляется
особая нужда. Под этою кличкою привыкли разуметь людей почтенных, но давно
умерших, вы же составили себе репутацию мыслителя самостоятельного и
своеобразного, и никому не приходит в голову причислять вас к той кучке,
публике совершенно неизвестной, которая ныне рядится в это прозвище [30]; затем
нельзя отрицать некоторой генетической связи между истинными славянофилами и
многими современными писателями, в том числе и вами; и если кому-либо
вздумается назвать сих последних славянофилами, это будет не точно, но не
обидно...
Боюсь, что Берг прав, считая ваши похвалы
Барсукову чрезмерными. Высоко ценю его прелестную книгу. Но, судя по вашим
письмам, вы доходите до сравнения его с Гомером. Это уже гипербола [31], в
беглом письме естественная, но в печати неуместная.
Радуюсь тому, что и вы пишете о церковной
школе. Уверен, что мы с вами настолько сойдёмся в сущности наших мнений и
настолько разойдёмся в форме их выражения, что наши писания отлично дополнят
одно другое.
Лутковский уехал в Париж от избирательного
съезда. Этот съезд, по слухам, назначен 23-го, т.е. завтра. Но я до сих пор (6
часов вечера) приглашения на него не получил. Если это - избирательный манёвр,
то он, по простоте и действительности, не оставляет желать ничего лучшего.
Ехать в Белый наобум, по своим недугам, не могу.
Пугает меня предстоящая зима. Трудно
справиться со всеми школами, возникшими по моей инициативе, со всеми людьми,
направленными мною на поприще учебное и духовное. Невольно вспоминается
Zauberlehrling Гёте. Легко вызывать духов. Но не легко справляться с ними.

[30]Судьба столкнула меня, тотчас по
переезде в Петербург, с целою группою лиц, которые говорили, что они суть
преемники Хомякова, Киреевских и Аксаковых. Все они были полны самомнения,
гордости и бездарности. Знакомство с ними, невольное и длившееся много лет,
довело меня до последней степени возмущения, и мне чем-нибудь и как-нибудь
хотелось высказать разделённость свою с ними. В.Р.
[31] Едва ли это я говорил. Меня более
всего в книге Барсукова восхищало введение к 1-му тому, где он говорит о Филарете,
кн. П. Вяземском и Строеве. Тут он, не изменяя своему времени, возвысился до
простоты и величия Летописи. Я почти помнил это «Введение» наизусть и до сих
пор смотрю на него, как на удивительный памятник языка. В.Р.

Татево, 21 окт. 1895.
Дорогой Василий Васильевич.
Ничего не понимаю в том, что вы
рассказываете о Соловьеве. Быть у вас ему следовало, но не иначе, как с
повинною в брани, коею он вас осыпал в угоду редакции «Вестника Европы» [32].
Но и этого мало: в этой брани он должен был покаяться печатно. Одно из двух:
или вы - Иудушка, и в таком случае вам и руки подать нельзя. Или назвавший вас
этим именем недостоин, чтобы руку подали ему вы, пока не снимет он с себя
позора, которым он себя покрыл. А то пришёл, как ни в чём не бывало [33], с
визитом, попросить книжечки, побеседовать об антихристе... (Кстати, то, что вы
говорите о последнем, очень умно). Хороши, нечего сказать, наши литературные
нравы fin de siecle! И вспомните, что Соловьев, каков бы он ни был, не
заурядный фельетонист по стольку-то за строчку. Мысль его вращалась в самых
высоких сферах философии и богословия; вырос он в среде нравственно чистой; ему
было доступно общение с лучшими людьми России... Печально и страшно! [34].
Ваши статьи в октябрьских книгах журналов
очень меня порадовали! Именно уверенностью тона  [35]. Вы видите, что вам
вполне удаётся говорить вещи умные и меткие, не прибегая к опасным гиперболам и
необузданным эпитетам. В статье о книге Барсукова вы даже, по поводу Писарева,
впадаете в противоположную крайность.
Не писал вам до сих пор об этих статьях,
потому что душа не на месте. У нас в доме умирает, мучительно и медленно,
двоюродная сестра Ломоносова. На днях внезапно сошёл с ума лучший из моих
учителей... Сам я до сих пор крепился, учил в школе. Но со вчерашнего дня
вынужден сидеть дома, - дай Бог, чтобы не надолго. Нужно учить и в
Татевской школе, и объезжать прочие.
Опечаток в своей статье не видал.
Отвращение к собственным писаниям во мне так сильно [36], что не могу
заставить себя заглянуть в них в печати. Впрочем, два-три человека, мнением
коих я дорожу, статью похвалили, и это - более, чем я ожидал.
Ваше предположение об изгнании из школы
чтения гражданского [37] неосуществимо, ибо чтение церковно-славянское есть
прямой путь к научению сознательному чтению по-русски.
Вы простите, что на этот раз ограничиваюсь
этими немногими строками. Масса писем, требующих хотя бы краткого ответа, и,
повторяю, душа не на месте.

[32] Тут - все страстные слова, которые
вдобавок ещё смягчены мною пропуском эпитетов. Нельзя забывать, что С.
Рачинский писал, как борец, хотя и молчаливый, за идеалы 1881-1894 г.г. Речь
идёт о статье «Порфирий Головлев (Иудушка - я) о свободе и вере». Статья эта
никакого впечатления на меня не произвела, и я глупо сделал, что на неё отвечал
- туманно, тоскливо, фанатично (в защиту нетерпимости). Но в ответе почти нет о
Соловьеве ничего, а только усложняется защита нетерпимости. Нужно заметить, во
всём ряде этих статей, я боролся не столько против Соловьева, которого мало и
читал, сколько против квадратных славянофилов, которые ужасно мне надоели разглагольствованиями
о свободе, имея в душе свободы и мужества не больше, чем Молчалин. Но статья
«Порфирий Головлев» как-то литературно Соловьеву удалась, всем понравилась, и,
напр., такие почтенные люди, как Я. Колубовский и С. Венгеров в «Энциклопедии»
Брокгауза и Ефрона подвели ею итог моей литературной характеристики. В
понятности и распространённости этой характеристики оказался упадок литературного
вкуса: ибо характеристика плоска и не умна. В.Р.
[33] Я был ужасно рад приходу Соловьева, -
который, странно, я предвидел так задолго. Мне это казалось молчаливой
побеждённостью его, - и что в том, что она не была печатна. Как-то я
чувствовал, что Соловьев никогда серьёзного значения не придавал «Порфирию
Головлеву» и сострил ad publicum, в сторону «райка» литературного и
общественного. Сразу же мы встретились с ним дружно и тепло, - и сразу по его
приходе я ему объяснил, может быть, понятнее и полнее, почему индифферентистам
свободы не нужно. Могу только отметить, хотя я не очень следил за его
литературною деятельностью, что в последние её годы, приближаясь к «Повести об
антихристе»; он заметно начал окрашиваться в колорит тогдашних моих мнений,
фанатичных и мучительных, против коих так восставал. Напротив, я стал
переходить к критике существующего и к терпимости, занимая его место.
Фехтовальщики сошли с позиций и стали на место первоначального стояния друг
друга… Не совсем, но отчасти. Читая, уже после его смерти, «Три разговора под
пальмами», я заметил множество его совпадений с моей мыслью, частью какою она
была в 1898 г., частью - и позднее. Напр., см. общую характеристику теперешнего
христианства и «благоглаголания» церковных оппортунистов. В.Р.
[34] Все эти строки, сетования и
осуждения, сказанные уединённым отшельником в 1895 г., падают в 1902 г. и в
более живой и практичной обстановке центра литературы. Мне всегда казалось, что
кто берёт перо и печатает строку, - уже тем самым отказывается от комфорта и
неприкосновенности домашнего существования. От того критика, порицания и прямая
брань в печати меня никогда не трогали. И со всяким бранящимся я не только был
готов на завтра дружить, но и дружил в тот самый день, когда он бранился (С.Ф.
Шарапов, П.П. Перцов). Не могу себе представить формы порицания, которая бы
меня возмутила. Оттого приезд и последовавшая дружба Соловьева меня только
радовала, о старой же полемике мы и не вспоминали никогда. Рачинский, напротив,
судил об этой полемике, как бы о ссоре двух помещиков, примирение которых
должно произойти в известных формах, и притом всем видных. В.Р.
[35]Статьи: «Культурная хроника русского
общества и литературы за XIX в.» в «Русск. Вестн.» и «Необходимое разъяснение»
в «Русск. Обозрении». В.Р.
[36] Конечно, не по качествам их: но это
частая у авторов неспособность перечитывать свое. Живо вышло из души, и
эта часть души умерла. Шевелить её вновь (что связано с читанием) есть шевелить
труп, и также больно и именно отвратительно. Напр., я никогда не перечитывал
свою книгу «О понимании», и в ней - ничего. Там - жизнь, но соответственная
часть души умерла. Читатель да не осудит меня за эти психологические
разъяснения. В.Р.
[37] Не помню. Но верно было так. Мои
убеждения тогдашние - все плод рикошета; личного отталкивания от петербургского
славянофильства (несколько вовсе неизвестных литературных имён) - сейчас для
меня вовсе непостижимы. В пафосе Исайи пророка я воздвигал пирамиду
Аскоченскому и, так сказать, терцинами Данта венчал главу идиотства.  Всё
во мне горело сознанием греха, негодования на окружающее, плачем о всеобщем
разврате (пройдошестве), без светлого луча и надежды, тянулась в душе какая-то
нескончаемая «Переписка с друзьями», к сожалению выразившаяся не в приватных
письмах, а в журнальных статьях. Но скажу только, что всю гадость, какую Гоголь
видел, «поездивши по России», я увидел и несколько лет чувствовал плечом к
плечу, приехав из светлой и чистой провинции в Петербург. Те же типы и те же
интересы (как в «Мертв. Душ »), только с «современным душком». В. Р.

Татево, 1 дек. 1895.
Дорогой Василий Васильевич.
М.А. Ломоносова - двоюродная сестра вашего
покорнейшего слуги, а не великого писателя, с коим она никакой генеалогической
связи не имеет. Здоровье её, паче чаяния, начинает поправляться, хотя всё ещё
внушает самые серьёзные опасения.
После Ф.И. Тютчева остался один сын, Иван
Фёдорович. Живёт он в Москве, в полном достатке, и самым респектабельным
образом. Впрочем, есть в Орловской губернии и другие Тютчевы, никаким родством
с поэтом не связанные.
Вы извиняетесь в том, что пишете мне о
литературе! Да ведь я вам за это премного благодарен. Предмет для меня - самый
интересный, а о нём до нашей глуши не доходят не только вести и слухи, но и
далеко не все печатные документы.
Вполне разделяю вашу антипатию к «Вестнику
Европы», но полагаю, что проповедуемая им фальшь должна быть побеждена печатною
правдою, а не карательными мерами [38].
Статьи ваши «О красоте в природе» очень
интересны, хотя ход мыслей в них не обязателен (zwingend, как говорят немцы), а
лишь подаёт повод ко многим замечаниям верным. Несколько боюсь за задуманные вами
статьи содержания политического, по сложности дела, по громадной в нём роли
обстоятельств исторических; тут априорные конструкции особенно опасны.
Продолжаю учить, по мере сил, в своей
школе. Пытаюсь посещать и прочие, но не совсем удачно. Сегодня вернулся с
поездки, которую, по своим недугам, должен был сократить, и, утомлённый до
нельзя, не могу сегодня написать вам длинного письма.
Послал «Русскому Обозрению» ещё одну
статейку о церковной школе, вызванную местными крестьянскими толками. Боюсь,
что своими писаниями об этом предмете я читателям уже надоел.
Число основанных мною школ дошло до 18,
число учащихся в них приблизительно до 1000 ч. Контролировать, направлять всё
это становится физически невозможным. Утешением в собственном бессилии служат
только убеждение, что всякое дело делается не нами, а через нас, по плану,
превышающему наше разумение. И вот, последняя поездка выяснила, что нужно
открыть ещё одну школу... по счастью, в приходе, в коем имеется разумный
священник.

[38] Не могу не припомнить единственной
вспышки (личной) против меня Вл. С. Соловьева. Мы ехали по Невскому; смерклось
или смеркалось; зимой. Я сидел в задумчивости и, как всегда у меня,  - бурлили
«консервативные мысли». - «Знаете, помните из истории какого-то греческого
царя, который, посылая другому царю письма, на конце их приписывал: умертви
податели этого письма. Мне кажется, Россия исполняет такую же глупую роль,
посылая по казённой почте Вестник Европы, как этот глупый раб, несший бумажку с
заключительным: повесь его. И, конечно, правительство вправе отказаться
пересылать Вестник Европы при посредстве своих учреждений. Пусть редактор сам
посылает. Тогда будет дорого, и никто не станет покупать». Соловьев обернулся
ко мне и сказал что-то жёсткое и насмешливое, в роде: «Ну, это только ваша
гипотеза, что В. Евр. хочет удавить Россию». Жёсткий ответ сейчас же заставил
меня сконфузиться, т.е. собственно очнуться к действительности, выйти из
самогипноза. И странно: я В. Евр. почти совсем не читал; так изредка что-нибудь
попадётся. У меня всё были гипотезы. Но именно пустота-то от реального и
разжигает. В.Р.

Татево, 20 декабря 1895.
Дорогой Василий Васильевич.
Нет, литература - и, в частности, - ваши
писания - не бряцание пустое, как вы иногда склонны думать. Радостное событие,
о коем вы извещаете меня, вдвойне для меня радостно, ибо и вас должно убедить в
противном. Да и вся ваша литературная деятельность, невидимо для вас, делает
своё дело, ещё более важное, чем частный результат, достигнутый статьёю о
Барсукове, как бы отраден ни был этот частный результат [39]...
Последние ваши статьи («Гордиев узел»,
«Открытое письмо к Веселовскому») по силе и ясности выражения далеко оставляют
за собою предыдущие. Это - не только мое впечатление. За эти статьи
поручают мне благодарить вас и Варвара Александровна и София Николаевна [40].
Итак, когда вы пишете для печати, помните,
что ваше писание - не монолог, произносимый между четырьмя стенами, а речь,
обращённая к живым людям, коих число ежедневно возрастает; и столь же искренно
и страстно, как вы изливаете свои мысли и чувства, старайтесь пленить ум,
достучаться до сердец этих людей: это - долг любви к ближнему. Эта любовь
мало-помалу прояснит и согреет форму ваших писаний, удесятерит их действенную
силу.
Вы в вашем письме несколько раз упоминаете
о Страхове тоном, доказывающим, что он совершенно здоров. Благодарение Богу!
О М-elle Штевен [41] вы говорите слишком
трагически. Поверьте, она преспокойно займётся школами - земскими, и займётся
ими осторожно, ибо она достаточно умна, чтобы понять, что, несмотря
на весь шум, поднятый в её пользу, она в конце концов не в авантаже
обретается...
«Вестник Европы» в декабрьской книжке
поместил статью Соловьева, диаметрально противоречащую либеральному шаблону
журнала [42]. Что сей сон означает?
В доме у нас – всё то же горе. Здоровье
моё сносно, но силы плохи. Ни учить, ни разъезжать по школам в должной мере я
не в состоянии.
Да хранит вас Бог.
Преданный вам
С. Рачинский. [43]

[39] Это было для меня чрезвычайное
удовольствие. Как мне рассказал Н.П. Барсуков (и повторил это в предисловии к
одному из томов «Жизни и трудов Погодина») статью мою о его книге в «Русском
Вестнике»: «Культурная хроника русского общества и литературы за XIX век»)
заставил читать себе своего чтеца уже слепой старец Мамонтов (не автор
М.-Яросл. дороги, а совсем другой), богач и любитель России. Увидя из разбора,
какая это («Жизнь и труды Погодина») достойная и почти великая книга, он
вследствие заключительных слов статьи, где я сообщал и жаловался, что автор
книги уже истощил все свои средства на издание что-то вроде девяти томов, и
что, вероятно, продолжение труда прекратится за неимением денег на издание, -
он, Мамонтов, немедленно приказал своему секретарю написать Н.П. Барсукову, что
принимает на свой счёт издание всех последующих томов его грандиозного труда.
Подвиг этот по его моментальности и малости мотива я считаю достойным времен
Александра Благословенного, когда все спешили доброхотно жертвовать «на благое
просвещение» (надпись на статуе Румянцева в Румянцевском Московском музее). О
радости этой своей я немедленно сообщил С.А. Рачинскому. В.Р.
[40] Первая - сестра, вторая - племянница
С.А. Рачинского.
[41] Школьная учительница, кажется,
Нижегородской губернии, получившая разные административные неприятности и
рассказавшая о них печатно, чуть ли не в «Вестн. Евр.», а потом в брошюре. В.
Р.
[42] Делает честь журналу, что он оказался
терпимым. Кажется, эти статьи Соловьева знаменовали поворот к признанию
государственности. «К чему пророков звать туда, куда нужно позвать полицейского»,
- сказал он мне раз и саркастически-утомлённо рассмеялся. Т.е. есть грубые,
простые, всем нужные вещи, о которых дико спорить, и которые может выполнить
простая физическая сила, и распорядитель таких сил - государство. Переходя к
услугам «Вестн. Евр.», ценным для литературы в деле сохранения для неё
Соловьева, как он есть, без редакционных урезок и тисков, следует заметить, что
оригинальный и мистический ум Соловьёва вообще «не знал, куда голову
приклонить» в отечественной журналистике. И я крайне убеждён, что и в «Руси», и
в «Русск. Вестн.», и, наконец, в «Вестн. Евр.», он, глубоко впечатлительный и,
понятно, благодарный за приют идей своих, для журналов этих вовсе неудобных,
напускал то оранжевые, то чёрные флёры на мысли свои, в сущности глубоко
одинокие и с «программами» журналов этих вовсе не согласующиеся в подробностях.
А за муку этого, может быть, он и мстил впоследствии своим старым хозяевам: как
Гоголь - Погодину, его печатавшему, в известном письме. Мне почему-то думается,
что как он есть - Соловьев вылился только в стихах своих, этом прелестнейшем
томике. Р.В.
[43] Словами «Да хранит вас Бог. Преданный
вам С. Рачинский» оканчиваются все приведенные письма. Ред.

При
подготовке стать использованы материалы из интернета:

1.     Русское Воскресение : Литературная
  страница : Раритет : Он гораздо сложнее и тоньше

  http://www.voskres.ru/literature/raritet/rozanov.htm
2.     Василий Розанов.
  ОН ГОРАЗДО СЛОЖНЕЕ И ТОНЬШЕ

  Из писем С. А. Рачинского ко мне

Скачано с www.znanio.ru

file_name: О переписке Василия Розанова и Сергея Александровича Рачинского..docx

alt: О переписке Василия Розанова и

alt: Многоуважаемый Василий Васильевич!

alt: Татево, 20 мая 1893 г. Дорогой

alt: Еленева, но в заключение сказал: «То, что вы говорите серьёзного в статье, не оценят и не захотят увидеть, а что вы говорите насмешливого о чиновничестве,…

alt: Татево, 1 авг. 1895. Дорогой

alt: Затем приехал к нам на три дня

alt: Не тревожьтесь опозданием моих ответов

alt: В.Р. [33] Я был ужасно рад приходу

alt: В доме у нас – всё то же горе.

история

group: Дисциплины


extracted_text:
Помнить о том, что когда-то касалось всех нас... Сегодня мы
вспоминаем великую битву за Москву. Одно из грандиознейших сражений в истории
человечества. Эта битва разрушила миф о непобедимости немецкого солдата и
заложила первый камень в храм нашей победы.
Нужно только слушать и запоминать. Факты, события, имена...
Вся родина встала заслоном,
Нам биться с врагом до конца, Ведь пояс твоей обороны
Идет через наши сердца!
Идет через грозные годы
И долю народа всего,
Идет через сердце народа И вечную славу его!
Идет через море людское, Идет через все города...
И все это, братья, такое, Что враг не возьмет никогда!
Москва!
До последних патронов,
До дольки последней свинца Мы в битвах! Твоя оборона Идет через
наши сердца!
1. Переход от обороны к наступлению (контрнаступление);1
1.
Фамилия генерала, который руководил обороной Москвы (Жуков);
2.
Название фашистской операции (Тайфун);
3.
Фамилия летчика, совершившего ночной таран (Талалихин); 4.          Войско,
состоявшее из гражданского населения(Ополчение).

 Иван Васильевич Панфилов.
6. Командир 8-ой гвардейской Панфиловской дивизии
7.

 Первый советский воздушный таран.
Виктор Васильевич Талалихин.
8.      кто
автор слов? «Велика Россия, а отступать некуда, позади Москва»
Василий
Георгиевич Клочков (Диев, или Деев) (1911—1941) — военный комиссар 4-й роты 2-го батальона
1075-го стрелкового полка 316-й стрелковой дивизии 16-й армии Западного фронта,
политрук, Герой Советского Союза. Награждён орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени.
9.      в
каком населенном пункте произошло Первое успешное контрнаступление советских
войск во время Битвы за Москву и рождение гвардии. (Ельня)

10.
 Назовите точное названия орудия и кому из сторон оно
принадлежало

11.
Назовите точное название орудия и кому из сторон
оно принадлежало 12.

Реактивный миномет БМ-13 «Катюша»

13.  Назовите
точное название орудия и кому из сторон оно принадлежало.
Противотанковое ружье. Советское.

14.  Маршал
Советского Союза Георкий Константинович
Жуков
•
15. Когда в Москве впервые прозвучали слова радиодиктора
Левитана:
«Граждане, воздушная тревога!»
Эти слова были
произнесены Юрием Борисовичем Левитаном (1914—1983) в ночь с 21 на 22 июля 1941
г. во время первого налета немецкой авиации на Москву.
•
16. Какое имя получили в народе артиллерийские системы,
которые успешно действовали в битве под Москвой (немцы называли их «пушками
смерти»)?
Народное
название этих гвардейских минометов — реактивных установок залпового огня —
«Катюша».
17.
сколько человек участвовало в битве за Москву?
В Битве за
Москву в общей сложности участвовало больше 7 миллионов человек. Это больше,
чем в Берлинской операции, включенной в Книгу Гиннесса как крупнейшее сражение
Второй мировой, и больше, чем силы противников на западном участке фронта после
высадки в Нормандии.

 Маршал Советского Союза Семен
Михайлович Буденный
18.
Назовите имя отчество и фамилию второго «Сусанина»
•
11 декабря 1941 года конюх села Лишняги Иван Петрович Иванов
повторил подвиг Ивана Сусанина, заведя в глубокий овраг «Белгородские сосны» немецкую
автоколонну из 40 машин. Выбраться из оврага немецкие машины, гружённые оружием
и провизией, так и не смогли. С Иваном Ивановым немцы жестоко расправились.
Герой был посмертно награждён орденом Отечественной войны.
19.
Сколько дивизий народного ополчения было сформировано в
Москве?
Таких дивизий было 16. В них
насчитывалось, по некоторым данным, около 160 тыс.
человек.
20.
что произошло 5 декабря 1941 года?
контрнаступление советских войск
во время битвы за москву
21.
сколько дней продлилась битва за москву -203 дня и ночи
22.
как называлась немецкая операция по захвату москвы –тайфун
23.
По словам Геббельса, после поражения немецких войск под Москвой
это безобидное атмосферное явление вызывало у Гитлера ухудшение здоровья. О чем
идет речь? (Вид снега.)
                1.      24. Какой советский самолет в годы войны
называли “летающим танком”?
(Бронированный штурмовик
Ил-2.)
1. 25. Как называлось сражение после
окончания, которого был развеян миф о непобедимости немецкой армии?  (Ответ:
битва за Москву).
1.
26. Ему первому во время Великой Отечественной войны было
присвоено звание
Маршала Советского союза;
2.
Американский историк М. Кайден говорил: «Он был полководцем
полководцев в введении войны массовыми армиями ХХ столетия. Он нанес немцам
больше потерь, чем любой другой. Он был «чудо-маршалом». Перед нами военный
гений»;
3.
Этот полководец 8 мая 1945 г. в Карлсхорте принял от немецкого
фельдмаршала В. фон Кейтеля безоговорочную капитуляцию фашистской Германии.
Ответ: Георгий Константинович Жуков
1. 27. Этот полководец герой битвы по Москвой, был тяжело
ранен под Сухиничами; 2.            В ходе Сталинградской битвы взял в плен
немецкого фельдмаршала Ф. Паулюса;
                3.   Этот полководец командовал Парадом
Победы на Красной площади Москвы.
Ответ: Константин Константинович Рокоссовский
28.  Как назывался
орден, которым награждали рядовых Советской Армии проявивших в боях за Родину
храбрость, мужество и бесстрашие?
А) Орден Славы
Б) Орден А. Суворова
В) Медаль «Золотая Звезда»
Ответ: Орден Славы
29.  «ПЕСНИ ВОЕННЫХ
ЛЕТ»
Кто сказал, что надо бросить
песни на войне?
После боя сердце просит музыки
вдвойне.
Песни Великой Отечественной войны –
ярчайшая страница духовного богатства советского народа, сумевшего в грозный
час смертельной опасности не только выстоять в битвах с могучим врагом, но и
отразить в художественных образах поэзии  и музыки свои думы, надежды свой
несокрушимый оптимизм и глубокую веру в победу.
Сейчас команды по первым вступительным
аккордам песен должны назвать их название. За каждый верный ответ команды
получают по 1 баллу.
1.      29.
Мелодия («Смуглянка»)
Песня «Смуглянка» была частью сюиты, написанной
композитором А. Новиковым и поэтом Я. Шведовым еще до войны в 1940 году. В ней
воспевалась девушка-партизанка времен гражданской войны. Впервые песня
прозвучала в Концертном зале имени Чайковского в 1944 году. Запевал ее солист
Краснознаменного ансамбля Николай Устинов. Концерт транслировался по радио. «Смуглянку»
услышало, таким образом, очень много людей. Ее подхватили в тылу и на фронте.
Песня, в которой говорилось о событиях войны гражданской, была воспринята как
песня о тех, кто героически боролся за освобождение многострадальной молдавской
земли в войну Отечественную.
2.      30.
Мелодия («В землянке»)
Битва под Москвой — первое победоносное
сражение Великой Отечественной войны. Здесь, в суровых снегах Подмосковья на
20-м километре Минского шоссе в ноябре 1941 г., родилась песня «В землянке» Ее
автор, Александр Сурков не писал специально песни, он просто сложил письмо,
рассказал жене, где находится.
В годы войны
эту песню исполняли Леонид Утесов, Лидия Русланова — знаменитые певцы тех лет.
И сейчас песня «В землянке» остается одной из самых дорогих и любимых.
31.Мелодия («На безымянной
высоте»)
Песня «На
безымянной высоте» появилась после войны — в 1963 году. Ее написали для
кинокартины «Тишина» поэт Михаил Матусовский и композитор Вениамин Баснер.
Боевая группа, состоящая из
сибиряков-коммунистов, под командованием младшего лейтенанта Евгения Прошина
должна была произвести смелую операцию — пройти в тыл противника и захватить
высоту Безымянную. Восемнадцать молодых ребят приняли бой против двухсот! В
песне поется: «Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят» Лишь в этой
цифре поэт не был предельно точен. Увы, только двое, всего лишь двое остались в
живых, раненые и контуженные, они чудом спаслись.
На высоте
Безымянной в 1996 году установили памятник героям-сибирякам. На камне — строфы
песни.
32. Какой отечественный средний танк был
признан лучшим в годы Великой Отечественной войны? (Т - 34).
1.       33. Диктор Всесоюзного радио,
народный артист СССР, чей голос стал символом военных лет. (Ю. Б. Левитан)
1.       34. Летчик, Герой Советского
Союза. Его образ запечатлен в книги Бориса Полевого…. Несмотря на ранение и
ампутацию ног, освоил протезы, добился возвращения в авиационный полк и сбил
еще 7 самолетов. («Повесть о настоящем человеке» звали его Алексей Петрович
Маресьев)
35.
до какого месяца продолжалась битва за москву? Хотя битва за
Москву продолжалась до апреля 1942 г.
36.
За время контрнаступления советские войска отбросили фашистов на
сколько км??? 150–200 км от Москвы,

file_name: ВОПРОСЫ Переход от обороны к наступлению.pdf

alt: Иван Васильевич Панфилов. 6

alt: Маршал Советского Союза Георкий

title: Битва за Москву


extracted_text:
Итоговое занятие по технологии в 5 классе

«Делу - время,  потехе - час»

Модули:  «Моделирование»,  «Конструирование и моделирование
швейных изделий».

Форма  проведения: творческий конкурс
Цель – Развитие творческой активности учащихся.
Задачи:
o
проверка и закрепление знаний,
умений и навыков, полученных на уроках технологии;
o
Привитие интереса к предмету,
воспитание этического вкуса;
o
Развитие коммуникативных и
творческих способностей учащихся.

        Ход занятия

I.
Вступительное слово
учителя.

      Учитель.     Добрый день, дорогие
друзья! Сегодня мы проводим итоговое занятие по технологии в виде творческого
состязания команд под названием «Делу –  время, потехе – час».
После напряженной будничной работы в течение года вы имеете возможность
блеснуть своими знаниями, умениями, полученными на уроках, а также  проявить
смекалку, фантазию и просто хорошо отдохнуть. Насколько нам это удастся –
узнаем в конце занятия.
        Один наставник говорил своему ученику: «Ты на
труд привык смотреть как на  наказанье. Так ты всю жизнь можешь превратить в
каторгу. Приучай себя относиться и смотреть на дело с удовольствием,
вглядывайся в него, осваивай его, и оно обязательно отблагодарит тебя, смысл
жизни придаст!».
         Я хочу, чтобы все присутствующие здесь
сегодня люди, почувствовали смысл жизни, с удовольствием выполняя любое дело. А
нашим командам я желаю удачи, и пусть победит сильнейший!

 ( представление жюри)

В гостях у нас важные люди.

Приятно, что ни говори,

Представить, кто судить вас будет-

Сверхобъективное жюри.

(членам жюри раздаются ручки, оценочные листы)

(представление болельщиков)

Вы ладони свои не жалейте,

Пусть овации в зале гремят.

За девчонок наших «болейте» -

И вам победу они посвятят.

Конкурсные состязания.

1.
 Приветствие.

(Название команды, девиз, визитная карточка)

2.  Черный
ящик.

Учитель -
Знаете ли вы историю  своего рождения?
Оказывается не только люди, но и вещи тоже имеют свою
историю появления на свет. Откуда пришла к нам иголка? Всегда ли она выглядела
так, как сегодня?
   Предлагаю нашим командам догадаться, что за вещь
лежит в черном ящике по истории её происхождения.
               (Отвечает команда после 15 сек. совещания.
Кто ответит верно, тот зарабатывает балл. Обе команды пишут ответы на листах
маркером).

История №1
         Подобные изделия из кожи были известны ещё в Древней Греции.
Ими пользовались пастухи и работники для защиты от растений с острыми шипами.
Во времена  рыцарства с их помощью вызывали на дуэль, бросая в лицо.
       Если же эту вещь дарила дама, это был знак величайшей милости.
      Постепенно этот предмет одежды становится
повседневным, Шьётся из кожи, ткани, кружева, вяжется из шерсти. Причем мужской
вариант всегда короткий, а длина женского варианта зависит от длины рукава. Чем
короче рукав,  тем длиннее и изящнее  должны выглядеть эти предметы одежды.
(Перчатки)

                                    История №2
        За долгий период истории костюма эта деталь
одежды претерпела немало изменений, нередко становясь объектом моды. Менялась
длина, ширина, внешний вид.
      В Древнем Риме его украшали жемчугом, янтарем и
драгоценными камнями. А воина,  проявившего трусость в бою, перед строем с
позором лишали этой детали одежды.
      В средне века не было ни сумок, ни карманов,
поэтому все необходимое подвешивалось именно сюда: гребни, орудия труда,
оружие.
       На Руси эта вещь имела символическое значение,
оберегала человека от дурных помыслов и поступков и дарилась каждому младенцу
при крещении.      (Пояс)

                                            История №3
      Ещё три тысячи лет  до нашей эры египтяне
научились делать эти предметы из серебра и бронзы. Позже, в Европе, стали
использовать полированный металл, а с 13 в. – стекло.
     Европейские модницы подвешивали эти вещицы на
шнуре или цепочке к поясу, носили на шее как украшение.
      В России подобные вещи были очень дороги, но не
смотря на это, каждый жених, даже с небольшим достатком, старался подарить его
своей невесте.        (Зеркало)

 ( Итоги конкурса)

3. Музыкальная дуэль.
     Учитель. Если об истории вещей пишут
в книгах, то  о предметах одежды складывают песни.  О чем же поются эти песни?
Об этом мы узнаем в следующем конкурсе.
      В течение 15 минут команды поют строки из песен,
в которых называются предметы одежды. Побеждает тот, у кого больше песен (без
повторений).

4.
Демонстрация моделей.

На что способны вы еще, друзья?

Мы шили с вами фартуки не зря.

Работали часами, эскизы рисовали,

Стежки изучали, мерочки снимали.

Старались не на шутку.

На отдых  -лишь минутку.

Сегодня мы увидим лучшие модели,

Которые гостям вы показать хотели.

(Девочки демонстрируют модели сшитого ими фартука и рассказывают и нем.)

                    (Итоги конкурса)

Учитель.   Если
вы заметили в себе способность быстро и четко решать задачи, складывать в уме
числа и легко разгадывать ребусы – вы «мыслитель».
      Если
вы препочитаете счету рисование, конструирование, создание интересных образов,
сочинение стихов- вы «художник».
      Предлагаю нашим командам разделиться на две группы
– «художников» и «мыслителей» для выполнения следующих заданий.

5.
Кроссворд  « Устройство
швейных маши».
(Одинаковый для обеих команд).

6.
Модельеры.
       Из предложенных отрезков ткани и подручного
материала без использования ножниц и иглы придумать и создать костюм (на
модели – дев.):
o
Бабы Яги;
o
Красной Шапочки.
             Игра со зрителями

             Демонстрация работ
7.
Пантомима.
Учитель.  После
удачной тренировки ума и воображения, я думаю, наши команды с легкостью
справятся со следующим испытанием.
              Вам предстоит с помощью движений, жестов, пантомимы изобразить
известные пословицы о труде так, чтобы зрители догадались.
               ( Варианты даются в конвертах)
1.
Семь раз отмерь - один раз
отрежь.
2.
Скучен день до вечера, коли
делать нечего.
3.
По одежке встречают – по
уму провожают.
4.
Кончил дело – гуляй смело.

8.
Танцевальный конкурс.
       Учитель. Ещё в древности люди говорили: «Труд избавит нас от трёх зол: скуки,
порока и нужды». Как бы вы объяснили смысл этих слов?
          Наши
сегодняшние участницы продемонстрируют в заключительном конкурсе, как из
обычной домашней работы можно сделать веселый танец.
          (Команды демонстрируют
шуточные танцевальные композиции:     Танец – стирку;   Танец - уборку).

9.
Заключительное слово учителя.

Будь беспокойным! Бойся без волнений,
            Без трудностей прожить и без забот:
            Тебя в болото праздности и лени
            Покой неотвратимо занесет.
            Ты плесенью покроешься, коростой,
            Тебя источит раньше срока ржа.
                         Самовлюблённой сделается, черствой
             Твоя душа, покоем дорожа.
             Будь беспокойным! Не считай отрадой
             Благополучья собственного рай.
             Дерзай!
                    Работай!
                            Ошибайся!
                                     Падай!
              И снова все с начала начинай!
Подведение
итогов.

Награждение
команд

(Вручение
дипломов каждой участнице)

         Диплом

                        Награждается

______________________,
                    участница творческого конкурса
                        «Делу - время, потехе -
час!»
                          и присваивается звание
                         «Мастерица (1,2 ) класса»

Экспертная комиссия__________

Учитель технологии__________

alt: В гостях у нас важные люди.

title: технология


extracted_text:
КАРТОЧКА-ЗАДАНИЕ НА ТЕМУ
«MEDICAL WRITING: CASE ABSTRACT_77»
Warm-up
·
What is a medical case report?
·
What parts does it include?
·
What is an abstract?
Read the abstract of the medical case
report:
Chondroblastoma of the cuboid
with an associated aneurysmal bone cyst: a case report
Abstract
We report the case of a young
adult who presented with a painful foot due to chondroblastoma associated with
an aneurismal bone cyst.
Chondroblastoma is a rare benign
cartilaginous neoplasm that accounts for approximately 1% of all bone tumors
and characteristically arises in the epiphysis of a long bone, particularly the
humerus, tibia, and femur. Chondroblastoma can affect people of all ages. It
is, however, most common in children and young adults between the ages of 10
and 20 years. Association of chondroblastoma with aneurysmal bone cyst is well
documented however this association has only once been reported in the cuboid.
Imaging techniques should be
supplemented with an open biopsy for the final diagnosis. Management with
curettage, use of high speed burr and bone grafting has shown very good
outcomes.
Find in the abstract:
·
Background
·
Why is it important
·
Needs to be reported
Answer the questions:
1.       Is this the first report of this kind in the literature?
2.       What are brief details of what the patient(s) presented with?
3.       What the reader should learn from the case report?
4.       What the clinical impact will be?
5.       Is it an original case report of interest to a particular clinical
specialty of medicine?
6.       Will it have a broader clinical impact across medicine?
7.       Are any teaching points identified?
Follow-up
·
Why abstract is the most important part for case
published in electronic databases?
·
What are basics of abstract writing?

alt: КАРТОЧКА - ЗАДАНИЕ НА ТЕМУ «MEDICAL

title: Карточка-задание по английскому языку на тему «MEDICAL WRITING: CASE ABSTRACT_77»