Испытание масок
## Лор


*Представь, что мир – это зеркало.*

Сивир смотрит, как за окном падают листья, и потягивает чай с розовыми лепестками. Жидкость перекатывается на языке. Нежные, мягкие, розовые лепестки. Неподвижный воздух. Серое небо. Под устланным соломой полом – твердая земля. Вместе все это составляет единственную и неколебимую реальность, из которой ей не сбежать.

Все та же земля, все та же трава, все те же домишки и люди, которых она наблюдает всю жизнь из окна своей маленькой гостиной в маленьком домике в маленькой деревушке Сугиру. Мир никак не может быть зеркалом. Реальность только одна. Ее не изменить.

Мир Сивир – это отражение ничего.

Она избегает смотреть в угол гостиной.

Там кое-что лежит. Может быть, оно лежало там и раньше. Возможно, будет лежать и завтра. Золотой обруч безупречной, изящной формы – или чудовищное колесо, спицы которого заточены до убийственно тонкой грани. Это компас, звезда, оружие, ключ. Когда-то его погребли – так ей сказали. А теперь он здесь.

Между Сивир и золотым ободом проходит несколько часов. Они прихлебывает чай с розовыми лепестками, но из чашки не убывает, сколько бы она ни подносила ее к губам. Рассвет никак не наступает, листья за окном не перестают падать. Часы перетекают в дни. Дни становятся годами. Сивир остается в своей маленькой гостиной в маленьком домике в маленькой деревушке на маленьком островке далеко в море, уставившись в одну точку, до боли напрягая мышцы.

Не удержавшись, она все же бросает взгляд на то, что стоит в углу. Обод начинает шириться.

Все нервные цепи в ее теле застывают. Полое око кольца наполняется океаном жидкой ночи. Беззвездное ничто в золотой оправе тянется до бесконечно далекого черного горизонта. На фоне разлившейся в кольце бездны выделяется фигурка старого рыбака; он хочет поймать живой взгляд Сивир. У него тысячезубая усмешка.

Рыбак разворачивается, тяжко шагает, бросает гарпун в пустоту. Тонкая игла бесконечно взмывает вверх, потом падает все глубже и глубже в глянцевито блестящую обсидиановую воду. Обод продолжает расти; из его ока струится ихор. Он затопляет гостиную, затопляет домик, вышибает окна и двери. Обод врезается в крышу домика, целиком отрывает его от фундамента, срезает всю скалу с острова. Обрушившись в море, Сивир отражается в отсутствии пустоты под собой, вокруг себя – и видит, что на крючок рыбака что-то попалось. Что-то, плывущее глубоко у них под ногами.

Медленно, но верно рыбак начинает подтягивать добычу ближе.

Сивир проводит пальцем по краю золотого обода. Боли нет, порез раскрывается как вздох, как бутон. Кровь впитывается в металл – сочная цветущая киноварь расходится по поверхности, проникая в каждое ответвление гравировки, пробираясь к растущей пустоте в центре. Обод сжимается, портал закрывается, тьма с тихим бульканьем отступает.

Сивир пьет чай с розовыми лепестками и смотрит на падающие листья за окном. Облака понемногу рассеиваются, утро переходит в день, согнутые ветром деревья выпрямляются. На ободке чашки – кровь. На полу – потеки черного.

День растягивается. До восхода Кровавой Луны остается трое суток. Ночью на берегу пропали девочки-близняшки. Сивир вспоминает причитания старейшин, пронзительные вопли в вечернем воздухе, сложный погребальный обряд, шипящее пламя в бумажных фонариках, брошенных в волны – древнейший способ вернуть заблудшие души домой. Тела девочек так и не нашли.

Сивир смотрит на обод, прислоненный в углу ее дома.

Он насытился и затих. На время.

*Плоть ущербна.*

Сивир несколько часов откапывала золотой обод в лесу. Она даже не поняла, что пора остановиться, пока чуть не отсекла себе кисть. Сверкающий край торчал из-под древнего валуна. Когда Сивир подняла голову, день уже закончился, и непонятно было, как и зачем она тут оказалась.

Может быть, потом она отнесла его в деревушку? Трудно сказать наверняка. Воспоминания – чужие, незнакомые; они как будто лежат в прозрачном озере, до дна которого не достать. Сивир относит золотой обод на другой конец острова и закапывает в песок. Сивир относит кольцо к морю и бросает его в воду.

Обод всегда возвращается. Прислоненный в пыльном углу ее дома, жадно ожидающий ее, только ее. И когда Сивир на него смотрит, кольцо раскрывается вновь и вновь, и старый

Иногда Сивир кажется, что она умерла. Тогда она нащупывает в кармане и потирает пальцами парные браслетики из ракушек – нежные, на маленькую руку – и в каком-то полузабытым кошмаре видит двух девочек, что держатся за руки и дрейфуют, оставляя багровую полосу на лунной дорожке. снова встречается с ней взглядами на фоне аспидно-черной ночи и тянет со дна мира безымянный ужас.

*Она с тобой.*

Сивир живет на дальнем конце тихого островка, у дороги вдоль побережья, откуда открывается вид на весь маленький архипелаг. Ее дом достаточно далеко от Сугиру, чтобы избежать дневного шума и суеты – но достаточно близко, чтобы ее считали своей. Когда Сивир смотрит на скалы, она видит себя разбившейся о рифы. Другая Сивир смотрит на нее с берега, и руки ее черны от крови сотен убитых.

Сивир просыпается на тюфяке из полотна и соломы, когда до восхода Кровавой луны остается два дня. В коридоре стоит еще одна Сивир и так сильно сжимает в руках золотой обруч, что пальцы повисают на ниточках кожи. В другой руке у нее рогатая деревянная полумаска демона, которую она медленно подносит к лицу. Сивир зажмуривается – а когда вновь открывает глаза, она снова одна.

Воспоминания накладываются одно на другое. Длинные отрезки времени выпадают из памяти. Теперь Сивир часто приходит в себя на улице, и ее лицо запрокинуто к пустому безликому небу. Она идет по деревне, здороваясь с жителями; она идет по лесу, радуясь тишине. Она смотрит под ноги и видит рассеченный череп мужчины, встреченного час назад – но когда она стряхивает оцепенение, он стоит рядом с ней на причале, обеспокоенно хмурясь. Сивир представляет, как сдавливает руками его шею, как разрывает зубами глотку.

Ее пальцы вытягиваются и загибаются, кости прорезаются наружу больными всплесками бордо и индиго, на голове вырастают огромные рога, кожа трескается и лопается, когда смертная оболочка наконец поддается, выпуская наружу ее истинное тело. Она воет своим единственным пылающим глазом, и маленькие, жалкие существа разбегаются в поисках укрытия. Она идет против вращения мира, она попирает время. Зазубренные когти разрывают всех крошечных, грызущих, умоляющих о пощаде. Она вскрывает стены домов и обрушивается на дрожащие от страха фигурки внутри, она пьет их крики, и сочные реки крови стекают мимо ее тени в соленое море.

Сивир обнаруживает, что сидит на берегу, потирая в пальцах браслетики мертвых девочек.

Тихо подкрадывается ночь. Солнечные лучи заволакивает масса холодных звезд. На фоне черного прибоя бессветные волны бьются о ее зеркальный мир, лишенный отражений.

*Твой истинный лик.*

Гарпун рыбака поет над пропастью пустоты. Свет и звук угасают, когда старик бросает его, и оружие уходит под собственным весом в бездонную пропасть у его ног. Море его бескрайне, это двойное отражение бесконечного ничто, могила безвестной эпохи. У рыбака голодная улыбка древней акулы.

Гарпун вонзается в цель, и рыбак начинает вытягивать из бездны что-то громадное.

Понемногу, по чуть-чуть из-за кромки его черного горизонта встает колоссальное нечто. Это и башня, и крепость, и солнце. Оно истекает густым ихором, которому нет конца; это стена непроницаемой черноты, вытащенная из океанской бездны за пределами памяти. Гарпун соскакивает; на его кончик насажена деревянная маска.

За день до восхода Кровавой Луны Сивир закрывает маской лицо.

*Она опускается.*

Сивир – это Сивир и одновременно не Сивир.

В красном свете Кровавой луны Сивир проходит по улочкам давно опустевшей Сугиру, и в одной руке у нее золотой обруч, а в другой – маска. Мускулы дергаются от малейшего звука. Органы неестественно бугрятся под кожей – галька, обкатанная непреходящим приливом органического моря.

Повсюду тела. Тысячи сломанных кукол с вытянутыми в отвратительном экстазе руками замерли в гротескной мольбе давно покинувшим их покровителям, домашним божкам и духам предков. Эти жертвы – изысканный сад. Скрюченные ладони – цветы для темной и обильной жатвы во имя сущностей, слишком жутких для понимания. Некоторые из кукол не вполне мертвы; они медленно хватают пальцами пустоту.

Кровавая луна опускается.

Она больше, чем Сивир представляла: огромный алый шар повис над ее сбившимся с курса островом. Она не отражается в море, ибо ей не может быть равных; она затмевает и пожирает настоящую луну, и голод этот неизмерим, неутолим, неизбывен.

Сивир бросает наземь деревянную маску и золотой обод. Опускается на колени под отраженной колыбелью, внутри которой мечется вихрь ветров и пузырится кипящая кровь. Там шевелится нечто огромное – единственный демонический отпрыск сдвоенной души человечества. Колыбель луны разбивается, и в человеческом облике выскальзывает из чрева света и падает в волны. В руке у него страшный клинок, хлопанье его крыльев подобно треску раскалывающихся ледников. Когда-то его погребли, но теперь он здесь.

Сивир на миг представляет листопад за окном, чай с розовыми лепестками, маленький домик на маленьком островке – насколько он был маленьким, становится ясно лишь теперь. Она представляет девочек на берегу, их переломанные тела, плывущие по волнам мимо отражения бледной и жалкой пародии на луну. Она слышит шепот древнего существа, которому нельзя дать имя и которое стоит сейчас перед ней в окровавленной ночи.

Запрокинув голову, она представляет, что мир – это зеркало.

Лунный свет ласкает два лица Сивир и обволакивает их.