Прапорщик Эркель
Один из участников заговора, помогал "пятерке" Петра Степановича, но не был ее участником. Жил в маленьком покосившемся домике на краю города в Фомином переулке. Прибыл в город недавно и скоро должен был уехать. Отличался необыкновенной молчаливостью. Мог десять вечеров кряду просидеть в шумной компании при самых необыкновенных разговорах сам ничего не говоря, а только следя своими детскими глазами за говорившими и слушая. Лицо прехорошенькое и даже как бы умное.

Как станет известно позднее, никаких поручений или особых дел в городе не имел, и вряд ли сам понимал свое положение.

У него есть где-то больная мать, которой он отсылал половину своего скудного жалованья.

Присутствовал на собрании "наших" у Виргинского (Глава 2-7), где сидел молча и постоянно что-то записывал. Очевидно, исполнял по просьбе Петра Степановича роль ревизора, от которой отказался Кириллов.

У него на квартире был общий сбор "пятерки" перед финальным решением избавиться от Шатова (Глава 3-4).

В Главе 3-5 сперва явился к Шатову, чтобы пригласить его на подстроенную "передачу дел". Затем, спустя некоторое время он отводит его на условленное место, в Скворешниках, где принимает самое непосредственное участие в убийстве (Глава 3-6). Так, он набросился вместе с Толкаченко и Липутиным на Шатова, и держал его, пока Петр Степанович готовил револьвер для убийства.

На следующее утро после совершения расправы, Эркель провожал Петра Степановича на вокзале. Стало понятно, что Эркель догадывается об истинных причинах отъезда Петра Степановича.

Позже, уже после раскрытия убийства (Глава 3-8), во время следствия Эркель вел себя нарочито небрежно, искажая правду и ни в чем не раскаиваясь. В судьях он возбудил к себе жалость, как жертва политического обольстителя.

## Описание характера

Вот как описывает его автор в Главе 3-5:

*Эркель был такой «дурачок», у которого только главного толку не было в голове, царя в голове; но маленького, подчиненного толку у него было довольно, даже до хитрости. Фанатически, младенчески преданный «общему делу», а в сущности Петру Верховенскому [...] Исполнительная часть была потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно жаждущей подчинения чужой воле натуры — о, конечно не иначе как ради «общего» или «великого» дела. [...] Чувствительный, ласковый и добрый Эркель, быть может, был самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и безо всякой личной ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении.*