Снотра
В скандинавской мифологии Снотра (древнескандинавский: [ˈsnotrɑ], "умный") - богиня, ассоциирующаяся с мудростью. Снотра упоминается в Прозаической Эдде, написанной в 13 веке Снорри Стурлусоном, и в Саге о Гаутрексе, где она является матерью Гаутрека, сына Гаути, одноименного предка геатов и готов, сына Одина, короля Свиходжа. Ученые предложили теории о значении богини.

В главе 35 книги "Прозаическая Эдда""Гильфагининг", Хай дает краткие описания 16 асинджуров. Высокий называет Снотру тринадцатой и говорит, что Снотра "мудра и вежлива". Кроме того, Хай добавляет, что после имени Снотры мудрого мужчину или женщину можно называть снотр.

Þrettánda Snotra, hon er vitr ok látprúð. Af hennar heiti er kallat snotr kona eða karlmaðr, sá er hóflátr er.

Тринадцатая — Снотра. Она умна и сдержанна, и ее именем зовут мудрых женщин и сдержанных мужчин.

В прозаической книге"Эдда о Скалдскапармале" Снотра включен в список из 27 имен асинджуров. Помимо этих двух источников, Snotra в остальном непроверена.

(433) Nú skal Ásynj[ur]

allar nefna:
Frigg ok Freyja
Fulla ok Snotra
Gerðr ok Gefjun
Gná Lofn Skaði
Jǫrð ok Iðunn
Ilmr Bil Njǫrun.

Сага о Гаутраксе

Því næst sér konungr húsabæ lítinn. Þat sá hann, at maðr stóð úti ok helt á viðaröxi. Þegar hann sér, at konungr stefnir til bæjar, hleypr hann at ok drepr hundinn ok mælti: „Eigi skaltu oftar vísa gestum á garð várn, því at þat sé ek gerla, at sjá maðr er svá mikill vexti, at hann mun upp eta alla eigu bónda, ef hann kemr hér innan veggja. Skal þat ok aldri verða, ef ek má ráða.“

Konungr heyrði orð hans ok brosti at; hugsar hann þat með sér, at hann var lítt við búinn úti at liggja, en þótti eigi vísar viðtökur, ef hann biði þess, er honum væri inn boðit, gengr nú djarfliga at dyrunum. Hinn ferr fyrir dyrnar ok vill hann eigi inn láta. Konungr lætr hann kenna aflsmunar ok gengr ór dyrum þann, er fyrir stóð. Konungr gekk til stofu. Þar váru fyrir fjórir karlar ok fjórar konur. Ekki var þar heilsat Gauta konungi; þó sezt hann niðr.

Sá tók til orða, er honum sýndist bóndaligastr, ok mælti: „Hví léztu þenna mann hér inn koma?“

Þrællinn svaraði, sá er í dyrunum hafði staðit: „Þessi maðr var svá sterkr, at ek hafða ekki afl við honum.“

„Ok hvat gerðir þú, þá er hundrinn gó?“

Þrællinn svaraði: „Ek drap hundinn, því at ek vilda eigi, at hann vísaði fleirum slíkum gaurum at garði sem mér lízt þessi maðr vera.“

Bóndi mælti: „Dyggr þræll ertu, ok má eigi þér um kenna, þó at þessir ófimligleikar hafi orðit, ok er vandlaunat þér þín umsjá, ok vil ek á morgin gefa þér verðkaup, ok skaltu þá með mér fara.“

Hús váru þar vel búin ok menn vænir ok hæfiliga miklir. Þat fann konungr, at þeir óttuðust hann. Bóndi lét setja borð, ok var matr á borinn. Ok er konungr sér, at honum mun ekki boðinn matr, stígr hann undir borð hjá bónda, tekr til matar ok snæðir djarfliga. Ok er bóndi sér þetta, hættir hann at matast ok dregr hattinn fyrir augu sér. Hvárugir tala hér við aðra, ok er konungr var mettr, lyftir bóndi upp hetti sínum ok bað bera diska af borði, — „því at nú mun eigi mat at varðveita.“ Síðan fór fólk at sofa.

Konungr lagðist ok til svefns. Ok er hann hafði litla hríð legit, þá kom kona til hans ok mælti: „Mun eigi ráðligt, at þú þiggir beina at mér?“

Konungr svarar: „Þetta horfir vænliga, er þú vilt tala við mik, því at hér eru dauflig hýbýli.“

„Eigi þarftu þat at undra, því at vér höfum aldri gest átt á ævi várri, ok þess get ek, at þú sér bónda engi aufúsugestr.“

Konungr mælti: „Vel mætti ek launa bónda fyrir allan þann kostnað, er hann hefir fyrir mér haft, þá er ek kem til míns heimilis.“

Hún svaraði: „Til meira get ek mun um draga en vér fáim sæmd af þér í móti þessu tilfelli.“

Konungr mælti: „Ek bið, at þú gerir mér kunnigt, hversu fólk yðvart heitir.“

Hún svarar: „Faðir minn heitir Skafnörtungr. Því hefir hann þat nafn, at hann er svá glöggr um kost sinn, at hann má eigi sjá, at þverri hvárki matr né annat, þat er hann á. Móðir mín heitir Tötra. Því hefir hún þat nafn, at hún vill aldri önnur klæði hafa en þat, sem áðr er slitit ok at spjörum orðit, ok þykkir henni þat mikil hagspeki.“

Konungr spurði: „Hvat heita bræðr þínir?“

Hún svaraði: „Einn heitir Fjölmóðr, annarr heitir Imsigull, þriði Gillingr.“

Konungr mælti: „Hvat heitir þú eða systr þínar?“

Hún svaraði: „Ek heiti Snotra. Hefi ek því þat nafn, at ek þótta vísust allra vár. Systur mínar heita Hjötra ok Fjötra. Hér er sá hamarr við bæ várn, er heitir Gillingshamarr, ok þar í hjá er stapi sá, er vér köllum Ætternisstapa. Hann er svá hár ok þat flug fyrir ofan, at þat kvikendi hefir ekki líf, er þar gengr fyrir niðr. Því heitir þat Ætternisstapi, at þar með fækkum vér várt ætterni, þegar oss þykkir stór kynsl við bera, ok deyja þar allir várir foreldrar fyrir utan alla sótt ok fara þá til Óðins, ok þurfum vér af engu váru forellri þyngsl at hafa né þrjózku, því at þessi sældarstaðr hefir öllum verit jafnfrjáls várum ættmönnum, ok þurfum eigi at lifa við fjártjón eða fæðsluleysi né engi önnur kynsl eða býsn, þótt hér beri til handa. Nú skaltu þat vita, at föður mínum þykkja þetta vera in mestu undr, er þú hefir komit til húsa várra. Væri þat mikil býsn, þótt ótiginn maðr hefði hér mat etit, en þetta eru með öllu undr, at konungr, kalinn ok klæðlauss, hefir komit til húsa várra, því at til þessa munu engi dæmi finnast, ok því ætlar faðir minn ok móðir á morgin at skipta arfi með oss systkinum, en þau vilja síðan ok þrællinn með þeim ganga fyrir Ætternisstapa ok fara svá til Valhallar. Vill faðir minn eigi tæpiligar launa þrælnum þann góðvilja, at hann ætlaði at reka þik ór dyrum, en nú njóti hann sælu með honum. Þykkist hann ok víst vita, at Óðinn mun eigi ganga í mót þrælnum, nema hann sé í hans föruneyti.“

Konungr mælti: „Sé ek, at þú munt hér vera málfimust, ok skaltu hafa mína hollustu. Þykkjumst ek sjá, at þú munt mær vera, ok skaltu sofa í hjá mér í nótt.“ Hún bað konung því ráða.

Um morguninn, sem konungr vaknar, mælti hann: „Þik kveð ek at þessu, Skafnörtungr, ek gekk til yðvars bæjar berfættr, ok því vil ek nú skúa af þér þiggja.“

Hann svarar engu ok fær honum skúa ok dró ór þvengina. Þá kvað konungr:

„Skúa tvá,

er mér Skafnörtungr gaf,

þvengjum er hann þá nam;

ills manns

kveð ek aldri verða

grandalausar gjafir.“

Síðan bjóst konungr á brutt, ok leiddi Snotra hann á götu. Konungr mælti: „Bjóða vil ek þér með mér at fara, því at mér er grunr á, at nokkut gerist af okkrum fundi, ok ef þú ferr með sveinbarn, þá láttu Gautrek heita, ok drag svá af nafni mínu ok rekstri þeim, er ek hefi haft til hýbýla yðvarra.“

Hún svarar: „Vís ván þykki mér á því, at þú getir þessu nær, en ekki má ek með þér fara at sinni, því at í dag skal skipta arfi með oss systkinum eftir föður várn ok móður, því at þau ætla at ganga fyrir Ætternisstapa.“

Konungr bað hana vel lifa ok bað hana koma á sinn fund, svá sem henni þætti tími til. Ferr konungr þar til, er hann kemr til sinna manna, ok sezt nú um kyrrt.

2. Þeir bræður gengu fyrir Ætternisstapa.

Nú er frá því at segja, þá er Snotra kom heim, sat faðir hennar yfir fé sínu ok mælti: „Með oss hafa orðit býsn mikil, er konungr sjá hefir komit til várra hýbýla ok etit upp fyrir oss mikla eigu ok þat, sem oss henti sízt at láta. Má ek eigi sjá, at vér megum halda öllu váru hyski fyrir takfæðar sakir, ok því hefi ek saman borit alla mína eigu, ok ætla ek at skipta arfi með yðr sonum mínum, en ek ætla mér ok konu minni ok þræli til Valhallar. Má ek eigi þrælnum betra launa sinn trúleika en hann fari með mér. Gillingr skal hafa uxa minn inn góða ok þau Snotra, systir hans. Fjölmóðr skal hafa gullhellur mínar ok þau Hjötra, systir hans. Imsigull skal hafa korn allt ok akra ok þau Fjötra, systir hans. En þess bið ek yðr, börn mín, at eigi fjölgi þér lið yðvart, svá at fyrir þat megi þér eigi halda arfi mínum.“

Ok er Skafnörtungr hafði talat slíkt er hann vildi eða honum líkaði, fóru þau öll upp á Gillingshamar, ok leiddu börnin föður sinn ok móður ofan fyrir Ætternisstapa, ok fóru þau glöð ok kát til Óðins.

Nú er þau systkin váru í búi, þykkjast þau þurfa at hagræða sér. Þau taka sér spýtur ok spýta vaðmál at sér, svá at ekki þeira kemr við annat bert. Þótti þeim þá trúast um unnit, at eigi mundi fólk þeira fjölgast. Snotra fann með sjálfri sér, at hún fór með barni. Þokaði hún þá spýtunni í vaðmálinu, svá at ná mátti hendi til. Hún lét sem hún svæfi. En er Gillingr vaknaði eða raumskaði af svefni, varp hann hendinni frá sér ok kom við kinn hennar.

Ok er hann vaknaði, mælti hann: „Hér hefir ófimliga til tekizt, er ek skal hafa grand gert þér. Mér sýndist sem þú sért miklu digrari en verit hefir.“

Hún svarar: „Leyn þú þessu sem þú mátt.“

Hann svarar: „Þat endemi mun ek ekki gera, því at þetta má með engu móti leynast, síðan er fólk okkart fjölgast.“

Litlu síðar fæddi Snotra eitt fagrt sveinbarn ok gaf nafn ok kallaði Gautrek.

Gillingr mælti: „Stór býsn berr nú við, ok má nú eigi leyna, ok skal ek fara at segja bræðrum mínum.“

Þeir mæltu: „Allt ráð várt vill nú fyrir farast af býsnum þessum, sem við berr, ok er þetta mikit lagabrot.“

Gillingr kvað:

„Heimsliga

er ek veik hendi til,

er ek kom við kinn konu;

lítil lyf

kveða höfð til lýða sona,

af því var hann Gautrekr getinn.“

Þeir kváðu hann eigi mega um kunna, er hann iðraðist ok vildi aldri, at þetta hefði orðit. Hann kveðst gjarna vilja ganga fyrir Ætternisstapa ok kvað talin smæri býsn. Þeir báðu hann bíða, hvat við bæri fleira.

Fjölmóðr sat at fé um daga ok bar með sér gullhellur sínar, hvert sem hann fór, ok einn dag sofnaði hann ok vaknar við þat, at sniglar tveir svartir höfðu skriðit á gullhellur hans. Honum þótti dala eftir, þar sem dökknat hafði gullit, ok sýndist honum mikit þorrit hafa.

Hann mælti: „Mikit er at verða fyrir þessu fjártjóni, ok ef svá berr oftar til, þá mun eigi gott at fara snauðr til Óðins, ok mun ek ganga fyrir Ætternisstapa ok verða eigi oftar fyrir þessari fjárauðn, því at aldri hefir orðit jafnkolsvart um mitt efni, síðan faðir minn miðlaði mér fé.“

Hann segir bræðrum sínum þessi býsn, er við hafði borit, ok bað þá skipta arfi. Hann kvað þá:

„Stuttir sniglar

átu steina fyr mér,

nú vill oss hvetvetna hata;

snauðr mun ek snópa,

því at sniglar hafa

gull mitt allt grafit.“

Síðan fór hann ok hans kona á Gillingshamar ok gengu síðan fyrir Ætternisstapa.

Þat var einn dag, at Imsigull gekk um akra sína. Sá hann fyrir sér þann fugl, er spörr heitir; hann er á vöxt sem tittlingr. Honum leizt nú horfa skaðavænliga, gekk með akrinum ok sá, at fuglinn hafði tekit ór axinu eitt kornit. Þá kvað hann:

„Þat var spell,

ok spörr of vann

á akri Imsiguls;

axi var skatt,

ór var korn numit,

þat mun æ Tötru ætt of trega.“

Síðan fór hann ok hans kona, ok gengu þau glöð fyrir Ætternisstapa ok vildu eigi fá oftar slíkan skaða.

Gautrekr var þá úti, er hann sá uxann góða. Hann var sjau vetra. Honum varð þat fyrir, at hann lagði uxann með spjóti til bana. Ok er Gillingr sá þetta, þá kvað hann:

„Ungr sveinn

drap uxa fyrir mér;

þetta eru banvæn býsn;

mun ek aldri eiga

síðan jafngóligan

grip, þó ek gamall verða.“

Hann mælti: „Nú er eigi viðsæmanda.“

Fór hann síðan á Gillingshamar ok gekk þaðan fyrir Ætternisstapa.

Nú váru þau tvau eftir, Snotra ok Gautrekr, sonr hennar. Hún býr sik ok bæði þau til bruttferðar, fara nú þangat til, er þau finna Gauta konung, ok tekr hann vel við þeim syni sínum. Fæddist hann þar upp með hirð föður síns ok var bráðgerr á allan þroska, ok líða nú svá fram nokkurir vetr, þar til er Gautrekr var mjök fullkominn at þroska. Þá bar svá til, at Gauti konungr tók sótt ok kallaði til sín vini sína.

Konungr mælti: „Þér hafið verit mér hlýðnir ok eftirlátir í öllu, en nú þykki mér mikil ván, at þessi sótt, er ek hefi, skili vára vingan. Vil ek ríki þetta, er ek hefi átt, gefa Gautreki, syni mínum, ok þar með konungs nafn.“

Þeim líkaði þetta vel, ok eftir andlát Gauta konungs var Gautrekr til konungs tekinn yfir Gautland, ok er hans víða getit í fornum sögum.

En nú víkr þessi sögu nokkura stund norðr í Noreg, ok segir frá þeim fylkiskonungum, er þar váru í þann tíma, ok frá þeira afkvæmi. En þá síðan víkr þessi sögu aftr til Gautlands til Gautreks konungs ok sona hans. Svá it sama gengr þessi saga um Svíaríki ok víða annars staðar.

Дом был там хорошо обустроен, и люди выглядели небезнадёжно и весьма пристойно. Конунг нашёл, что они боятся его. Бонд велел накрыть стол, и была принесена еда. И когда конунг увидел, что его кушать не пригласят, опустился он за стол рядом с хозяином, взял пищу и стал решительно есть. Когда же бонд заметил такое, прекратил он есть и надвинул капюшон себе на глаза. Ни один из двоих за всё это время не проронил ни слова. И когда конунг насытился, бонд поднял свой капюшон и велел унести тарелки со стола, — «потому, что теперь не будет еды, что бы хранить её». Затем народ отправился спать.

Конунг тоже прилёг поспать. Но недолго пролежал он, когда пришла к нему женщина и сказала: «Не будет ли разумным, чтобы ты принял помощь от меня?»

Конунг отвечал: «Это хорошо, что ты хочешь поговорить со мною, ибо здесь унылое жилище».

«Не должно это удивлять, потому что у нас ни разу не было гостей за весь наш век, и догадываюсь я, что ты для бонда гость не желанный».

Конунг сказал: «Я могу хорошо вознаградить хозяина за все те издержки, что у него из-за меня были, когда приду к себе домой».

Она ответила: «Предполагаю я, что выйдет нечто большее, чем что мы получим от тебя почести вопреки произошедшему».

Конунг сказал: «Я попрошу, чтоб ты поведала, как ваши родичи прозываются».

Она ответила: «Отец мой зовётся Скавнёртунг2. Потому его так зовут, что он настолько скуп в своих тратах, что не может видеть, что убывает где-то ни еда, ни что-либо другое, чем он владеет. Мать моя зовётся Тётра3. Потому её так зовут, что она не хочет брать новую одежду прежде, чем её наряд изорвётся, и кажется ей это весьма предусмотрительным».

Конунг спросил: «Как зовут твоих братьев?»

Она отвечала: «Одного зовут Фьёльмод, другого Имсигуль, а третьего Гиллинг».

Конунг сказал: «Как же зовут тебя или твоих сестёр?»

Она отвечала: «Я зовусь Снотра4. Потому у меня такое имя, что я считаюсь мудрее всех. Сестёр моих зовут Хьётра и Фьётра. Здесь у нашего хутора есть скала, которая зовётся Скала Гиллинга, и рядом утёс, что мы зовём Родовым Утёсом. Он так высок и обрывист, что живое существо не выживет, сорвавшись оттуда. Потому зовется он Родовым Утёсом, что там уменьшаем мы число наших родичей, когда нам кажется, что много детей родилось, и там умирают и отправляются к Одину все наши родители до того, как заболеют. И нет нужды нам в родительском бремени, что никак не закончится, потому что это счастливое место равно доступно всем нашим родоначальникам. И нет нужды жить ни тратя деньги или теряя еду, ни имея других странностей и предзнаменований, хотя тут они сами идут в руки. Теперь ты должен узнать, что отец мой считает величайшим чудом, что ты явился в наш дом. Было б весьма удивительно, даже если б незнатный муж получил здесь что-то поесть, но вовсе чудо то, что конунг, замёрзший и лишенный одежды, явился к нашему дому, потому что такому не найдётся примера. И потому решили отец мой и мать наутро разделить наследство меж нашими братьями и сёстрами, и они пожелали затем вместе с рабом идти на Родовой Утёс и отправиться так в Валхаллу. Хочет отец мой не скудно воздать добром тому рабу, что собирался прогнать тебя от дверей, чтобы теперь он наслаждался счастьем вместе с ним. Думается ему и знает он твёрдо, что Один не выйдет к рабу, если не увидит его спутников».

Конунг сказал: «Вижу я, что ты здесь самая речистая, и будешь мне полезна. Кажется мне, что ты девушка, и должна ты ночью лечь рядом со мною». Она попросила конунга распоряжаться этим.

Наутро, как конунг проснулся, он молвил: «Скажу я тебе, Скавнёртунг, что я пришёл к вам в дом босоногим, и потому хочу теперь взять у тебя башмаки».

Тот ничего не ответил и дал конунгу башмаки, но вытянул из них кожаные шнурки. Тогда конунг произнёс:

Два башмака

Мне Скавнёртунг дал,

а шнурки-то забрал.

От недоброго мужа,

не бывать, я скажу,

без изъяна подарку.

Затем собрался конунг прочь, и Снотра вывела его на дорогу. Конунг сказал: «Хочу попросить я тебя пойти со мною, ибо есть у меня подозрение, что нечто произойдёт из-за нашей встречи. И если ты понесёшь мальчика, то назови его Гаутреком5, и так сведи воедино моё имя и те неприятности, которыми я стеснил ваш дом».

Она ответила: «Думается, надежда моя в том, чтобы так получилось. Но не могу я с тобою отправиться на сей раз, потому что днём будет разделено между братьями и сёстрами наследство наших отца и матери, ибо они замыслили идти на Родовой Утёс».

Конунг пожелал ей всего хорошего и попросил её прийти и отыскать его, как ей покажется, что настало время. Конунг шёл до тех пор, пока не явился к своим людям и зажил после того спокойно.

2. Братья уходят на Родовой Утёс

Теперь расскажем о том, что когда Снотра пришла домой, её отец уселся над своим добром и сказал: «С нами случилось великое чудо, что этот конунг пришёл к нашему жилищу и съел у нас на глазах много принадлежавшего нам и того, что годится нам потерять последним. Не вижу я, как мы сможем содержать всех наших домашних из-за бедности, и потому я собрал всё моё имущество, и думаю разделить наследство меж вами, моими сыновьями, я же решил с моей женой и рабом идти в Валхаллу. Не могу я раба вознаградить лучшим за верность, чем дать ему отправиться со мной. Гиллинг и его сестра Снотра будут владеть моим добрым быком. Фьёльмод и его сестра Хьётра получат моё золото. Имсигуль и его сестра Фьётра будут владеть всём зерном и полями. Но о том я прошу вас, дети мои, чтобы вы не увеличивали число ваше так, что не смогли бы вы сохранить моё наследство».

И когда Скавнёртунг рассказал про то, чего он хотел бы или что ему бы понравилось, поднялись они все на Скалу Гиллинга, и привели дети своего отца с матерью на вершину Родового Утёса, и отправились те, весёлые и радостные, к Одину.

Теперь, когда сёстры и братья остались на хуторе, сочли они нужным обустроиться. Взяли они палочки и закрепили сукно на себе так, чтобы не касаться друг друга неприкрытыми. Показалось им это тогда самым правильным, чтобы не увеличилось число людей. Снотра обнаружила, что носит ребёнка. Вытянула она тогда колышки из суконной ткани так, что можно было прикоснуться рукой. Притворилась она, будто спит. Когда же Гиллинг проснулся или только начал пробуждаться ото сна, закинула она его руку на себя и коснулась ею своей щеки.

И когда он проснулся, он молвил: «Здесь случилась неловкое дело, из-за чего я причиню тебе вред. Мне видится, что ты намного толще, чем была».

Она ответила: «Скрывай это, как только можешь».

Он ответил: «Неслыханно было бы, сделай я так, ибо невозможно будет скрыть это после того как люд наш увеличится в числе».

Немногим позже родила Снотра красивого мальчика. Она дала ему имя и назвала Гаутреком.

Гиллинг сказал: «Большое диво произошло ныне, и не могу я теперь скрыть его. Пойду я расскажу о нём моим братьям».

Они ответили: «Весь наш уклад теперь на грани гибели из-за этого дива, и это большое нарушение закона».

Гиллинг молвил:

Глупо,

что протянул я руку,

что женской щеки коснулся.

Немного надо,

скажу я, людскому сыну,

раз от того Гаутрек вышел.

Они сказали, что он не мог знать, что он раскаивается и желал бы, чтоб этого никогда не происходило. Он ответил, что охотно уйдёт на Родовой Утёс и добавил, что считает это ещё меньшим дивом. Они попросили его обождать, что же принесёт бо́льшее.

Фьёльмод днём сидел у своих богатств. Он носил при себе золотые слитки, куда бы ни отправлялся. Однажды заснул он и пробудился от того, что две чёрные улитки проползли по его слиткам. Показалось ему затем, что стало изъедено там, где золото потемнело, и привиделась в том ему великая убыль.

Он сказал: «Великий делается от этого убыток, и если так будет происходить часто, не хорошо будет бедным отправиться к Одину. Пойду я на Родовой Утёс и не станет такой урон частым, потому что никогда не были такими черными богатства мои с тех пор, как мой отец наделил меня золотом».

Он рассказал братьям своим о том диве, что произошло, и попросил разделить наследство. Он сказал тогда:

Злобные улитки

мой слиток съели.

Отныне ненавидеть

да нищим мне слоняться,

поскольку улитки

изрыли всё золото.

Затем отправились он и его жена на Скалу Гиллинга и поднялись на Родовой Утёс.

Однажды Имсигуль пошёл на своё поле. Увидел он перед собой ту птицу, что зовут горобцом, она размером с воробья6. Он отправился осматривать ущерб, прошёлся по полям и увидел, что птица забрала из колоса одно зернышко. Тогда он сказал:

То был вред

от воробья

на Имсигуля поле:

c колоса данью

забрал зерно,

роду Тётры то вечно оплакивать.

Затем отправились он и его жена в путь и взошли, радостные, на Родовой Утёс, и не пожелали иметь более подобного ущерба.

Гаутрек был как-то раз вне дома, когда увидел доброго быка. Мальчику было семь зим7. Он встал перед быком и уложил того копьём насмерть. И когда Гиллинг увидел это, он сказал:

Маленький мальчик

убил мне быка —

смертоносное диво!

Мне вовек не владеть

добром равнорадующим,

доживи хоть до старости.

Он добавил: «Становится это нестерпимым».

Отправился затем он на скалу Гиллинга и взошёл оттуда на Родовой Утёс.

Теперь их осталось двое, Снотра и Гаутрек, её сын. Она собрала себя и сына в долгую дорогу, и шла, пока не отыскала конунга Гаути. Он хорошо принял их. Гаутрек воспитывался вместе с дружиной своего отца и был не по годам развит. Прошло так несколько зим, пока Гаутрек не вырос окончательно. Тут случилось, что конунг Гаути заболел и призвал к себе своих друзей.

Конунг сказал: «Вы были мне послушны и сговорчивы во всём, но нынче ожидаю я, что моя болезнь прервёт нашу дружбу. Хочу я то королевство, которым владею, отдать Гаутреку, моему сыну, и там назвать его конунгом».

Им это пришлось по душе, и после кончины конунга Гаути был Гаутрек выбран конунгом над Гаутландом, и о нём рассказывается во многих древних сагах.

Теперь же перейдёт эта сага на некоторое время на север в Норвегию, и поведает о тех местных конунгах, что там были в то время, и об их потомках. А затем вернётся эта сага снова в Гаутланд к конунгу Гаутреку и его сыну. Также эта сага пройдёт по Швеции и по многим другим местам.

Теории

Энди Орчард и Рудольф Симек утверждают, что, поскольку Снотра не оспаривается за пределами Прозаической Эдды, Снотра может быть изобретением Снорри. Орчард предполагает, что в противном случае Снорри, возможно, имела доступ к утерянному источнику, и что небольшая информация, которую представляет Снорри, может быть получена из значения ее имени.

Симек говорит, что Снорри, возможно, изобрел Снотру от древнескандинавского слова snotr ("умный") и "поместил [ее] рядом с другими незначительными богинями". Однако Симек также пишет, что богинь Снотру, Сагу, Хлин, Шефн, Вар и Вер следует рассматривать как нечетко очерченные фигуры, которые "следует рассматривать как богинь-защитниц", отвечающих за "определенные области жизни". частная сфера, и все же между ними были проведены четкие различия, так что они во многом похожи на матрон".

Поклонение

Не зафиксировано поклонения и ритуалов данной богине.