{"word_count": 671, "character_count": 5498}
Доктор исторических наук, профессор. Выпускник Исторического факультета Санкт-Петербургского государственного университета, с 1991 г. преподает на кафедре истории средних веков СПБГУ. В 2006 г. защитил докторскую диссертацию по теме: «Иоганна Георг I (1585 – 1656) курфюрст Саксонии: власть и элита в конфессиональной Германии». Автор ряда монографий и многочисленных публикаций по истории Германии раннего нового времени. В центре внимания: дворянство, организация власти и духовная культура Саксонии эпохи конфессионализации и Тридцатилетней войны. В настоящее время работает профессором кафедры истории средних веков Института истории Санкт-Петербургского государственного университета.Основные публикации, связанные с историей воспитания:Иоганн Георг I, курфюрст Саксонии (1585-1656). Власть и элита в конфессиональной Германии. — СПб: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2011. — 821 P.Дело магистра Райнхарта, или почему нельзя пороть государевых детей // Проблемы социальной истории и культуры средних веков и раннего Нового времени, 2010. — № 8. — С. 261-285Династии и дворянство конфессиональной Германии: к проблеме идентичности элит // Нобилитет в истории Старой Европы — г. СПБ, — 2009. — С. 194–228Детская комната – основа государства?// Albo dies notanda lapillo. Коллеги и ученики -  Г.Е. Лебедевой/ Под ред. В.А. Якубского. СПБ., 2005. С. 239-263.&#160;Между конфессией и сословным стандартом:образование немецкого дворянства в XVI - XVII вв.Принципиально важной целью образования и воспитания немецкой знати после свершившегося в XVI в. религиозного раскола стало обретение идентичности в пределах традиционных сословных структур. Реформация не могла отторгнуть своих сторонников  от вековых ценностей сословной организации. Воспитание в молодом дворянине бойцовских качеств защитника веры, всецело конфессиональной личности, готовой с клинком  в руках до последнего защищать дело своей Церкви, неизбежно должно было сочетаться с обретением «свойства» на ступенях универсальной иерархии. Таким  образом возник своеобразный и уникальный для Европы раннего нового времени «дуализм»  образовательной модели, предполагавший воцерковленность с одной стороны, и открытость надконфессиональным социальным и интеллектуальным ценностям - с другой. Особенно проблематичным он стал для немецкой протестантской высшей и низшей знати, обреченной существовать в лоне единой Империи в постоянных контактах с иноверческой средой.То, каким образом протестантское дворянство преодолевало очевидный дискомфорт, было видно на примерах образовательных и воспитательных практик ведущих лютеранских Домов Германии: дрезденских Веттинов и Вюртемберга. С начала Реформации и до Тридцатилетней войны мы видим в обеих семьях абсолютное преобладание воспитательных приоритетов. В рамках собственно образования решающий акцент делался только лишь на религиозных штудиях. Вырастить династа, преданного делу св. Евангелия и нетерпимого к иным конфессиям, будь то кальвинизм или католицизм, становилось задачей номер один. Все прочие сферы умственного развития, включая прикладные дисциплины, классическую филологию или философию, занимали подчеркнуто второстепенное значение. Поразительным образом здесь проступали черты позднесредневековой традиции, казалось бы, совершенно нетронутые натур-философским прогрессом Ренессанса. Напротив, в противовес заметно ограниченной образовательной сфере торжествовало стремление к всеобъемлющей сословной социализации. Возможно ранее обучение военному ремеслу, верховому делу, турнирам, порядкам повседневной службы занимало центральное место. В ещё большей мере это было заметно в организации детских комнат и в постоянных контактах будущих властителей с ближними и дальними родственниками, с  сословной элитой Империей.Зеркалом подобной модели становились зарубежные туры, в которых, как это особенно было видно на примере путешествия герцога Иоганна Георга Саксонского в 1601 г., мотивы конфессиональной закалки и сословной «аффекции» играли ключевую роль. Важно было воспитать в себе иммунитет к враждебной религиозной культуре, при том, однако, оставаясь «своим» в глазах местной элиты. Было бы уместно выделить в этой связи целую группу подобного рода туров как «конфессиональных», не только далеких от прикладных образовательных функций,  но  даже противопоставленных им.Лишь в следующих поколениях времен Тридцатилетней войны и середины XVII в. мы наблюдаем определенного рода сдвиги. Знание современных языков, прежде всего французского, прикладных математических дисциплин, вытекавшее из военной необходимости, постепенно меняло приоритеты. Не последнюю роль здесь играло осознание полного воцерковления династов, воспринимавших теперь, спустя поколения, свою веру интегральной частью повседневности. Тем самым открывался широкий доступ к сословной «аффекции» в рядах европейского дворянства. Парадоксальным образом, именно признание в кругу равной по статусу, но чуждой по вероисповеданию знати стало немаловажным фактором религиозной конверсии. Возвращение в лоно католической конфессии многих представителей  лютеранской княжеской элиты после Тридцатилетней войны облегчалось сходством образовательных и воспитательных стандартов.Итогом почти столетнего движения стало постепенное сглаживание внутренней диспропорции между образованием и сословной социализацией, выработка относительно единого стандарта образования, свойственного в целом как протестантскому северу, так и католическому югу при  сохранении решающих различий в  духовной сфере.&#160;