Неудачная шутка. "Бытие определяет сознание" - сказал очень умный классик. При этом, я бы добавил - деградация бытия ведет к деградации сознания. Отнюдь не наоборот. Вряд ли можно представить уголовника, попавшего в интеллигентскую среду и пишущего диссертацию "О правовом беспределе в России". Скорее наоборот, профессор-лингвист, попав на зону, "заботает по фене". В восемьдесят каком-то затертом году мы заканчивали институт. Наступало лето, а вместе с ним долгожданные военные сборы. Долгожданные для офицеров кафедры, которые получали возможность "отвязаться" за несколько лет студенческого пофигизма. В те долгие 90 дней втиснулись 4 года военной кафедры. Для тех, кто не понимает, поясняю - после сборов сдавали экзамены с присвоением звания "лейтенант". Те, кто по той или иной причине не сдавал, автоматом гремели на 2 года службы рядовым СА. Поэтому любые отклонения от устава расценивались как добровольная явка в военкомат с "сидором" за плечами. Непривыкшие ходить строем студенты, попав в новую среду, стремительно тупели. Быстрее всех с катушек слетали отличники. Привычка осмысливать свои действия разбивалась о гранитную фразу: "Хотите еще два года послужить?" А еще на сборах хотелось... нет, не есть... а жрать. Безумно и непрерывно. Больше всех от неудовлетворенного чувства голода страдали худые. Они вообще, как я заметил, очень прожорливые. У меня был однокашник, с которым мы ладили все 5 лет обучения. На расстоянии ладили. Были у него некие черты характера, которые не позволяли мне зачислить его хотя бы в разряд приятелей. Он... как бы это помягче... несколько невоздержан на язык. Говорил не там где надо... и не тому, кому можно это слышать. Он потом извинялся, но было неприятно. Звали его Юра Захаров (изменено). Он был худой и невысокий, как велосипед "Орленок". Произошла эта история именно с ним. Столь долгое вступление, лишь для того, чтобы показать, что речь идет не о законченном кретине, а об отличнике и вообще неглупом человеке, попавшем в чуждую среду. В солдатской столовой были в ходу алюминиевые ложки. Самые примитивные ложки, распространенные по всему гражданскому общепиту. Они практически не мылись и подавались дежурными с засохшими остатками пищи еще основателей этой воинской части. По примеру служивших в армии студентов, я забрал из столовой ложку и хорошенечко отдраив, пользовался только ей. Забирал после еды и соответственно приносил, аккуратно доставая из внутреннего кармана. Однажды после обеда Юрчик прижал меня в углу и, строго глядя в глаза, спросил: - Я давно за тобой наблюдаю. Зачем ты воруешь ложки в столовой? Я опешил. Очевидно, он видел, как я прячу ложку после еды, но никогда не видел, как я ее достаю. Ничего умного мне в голову не пришло на тот момент, поэтому я промямлил что-то вроде: - Да это так... игра у нас. Юрчик начал меня преследовать. Под его пытливым взглядом я прятал ложку в карман, а после он подходил ко мне и, настойчиво сверля взглядом, бубнил: - Скажи, для чего тебе ложки. Я ведь не отстану. Иначе заложу. Последняя фраза решила судьбу этой, в общем-то недоброй шутки. Я отвел Юру за угол и, демонстративно оглядываясь, зашептал на ухо: - Ты знаешь, что у Васьки сестра работает в городской столовке? Я не знал, есть ли у нашего Васьки сестра, но все, включая Юрчика, знали, что он местный и родни у него здесь навалом. Я изложил версию, согласно которой работавшая в курортном городке, где мы служили, Васькина сестра предложила обмен. Поскольку отдыхающие разворовывают ложки в ее столовой..., а она материально ответственная..., в общем, меняет она нам уворованные из части ложки на сметану и колбасу. Вступительный взнос в преступное сообщество - пятьдесят ложек. Если Юрчик не против, то по мере внесения вступительного взноса он становится полноправным пайщиком. Этот бред подтверждался в Юрчиковых глазах тем, что иногда с группой единомышленников после отбоя мы устраивали в казарме обжираловку, скидывая в общий котел купленное днем в солдатской чайной и присланное из дома. Юрчик "загорелся". Сглатывая слюну, он складывал и умножал. Он делил ложки на колбасу и переводил в сметану, попутно уточняя у меня тарифы. После ужина Юрчик приволок штук десять ложек. В отместку я заставил их вымыть, заявив, что посуда принимается только в чистом виде. А рабочую часть нужно оттереть наждаком. Чтобы не было видно следов от солдатских укусов. На приемку ложек я привлек еще человек пять, потому что одному было скучно. Мы принимали их у Юрчика и возвращали в столовую отдраенными и блестящими. А по вечерам, в свободное время, в кустах у забора можно было видеть Юрчика, склонившегося над очередной партией товара, старательно наяривавшего наждаком. Когда в столовой, рассчитанной на 200 человек, была надраена четверть от общего количества ложек, Юрчик пришел за расчетом. Каждая шутка чего-то стоит. Кому-то нервов, кому-то денег. Наша шутка обошлась граммов в 400 колбасы из чайной, которую Юрчик заточил в одиночестве на своем рабочем месте у забора. Для нас это была большая потеря, потому что с деньгами дела обстояли неважно. Шутку решили прекращать. На однообразную позу драившего ложки Юрчика за неделю насмотрелись кто хотел. Умственные способности оценили. А за свой счет приводить в порядок имущество ненавистной столовой не очень-то и хотелось. Мне как инициатору акции было поручено доложить о ее прекращении. Юрчик долго не понимал, что происходит и никак не мог поверить, что потребности провинциальной столовой удовлетворены. Он получил первую оплату и хотел еще. Бедняга смотрел на меня голодными печальными глазами и умолял принять хотя бы вечернюю партию ложек. Моя слабость обошлась акционерам в банку сметаны. Мы начали скрываться от Юрчика. Но увидев любого из нас, он бежал через плац, хватая за рукава, требовал забрать очередную партию. Мы говорили, что это была шутка, но он не верил. Становилось тревожно. Нормальным такое поведение можно было назвать с большой натяжкой. Даже с поправкой на армию. Мы собрали Большой совет. Пригласили нашего корефана Бориса из отслуживших студентов, который выполнял функции зам. комвзвода. До того, как его стали величать "товарищ сержант", пять лет мы его звали просто Боб. Он был старше нас, и хотя бы в силу этого чуток умнее. Боб сказал: "Решим". И мы успокоились. После обеда Боб устроил построение. Вялые курсанты, с трудом исполняя команду "становись", засыпали в строю. - Курсант Захаров, выйти из строя! Юрчик сделал несколько шагов и развернулся к взводу. - Сапоги к осмотру! Команда повергла Юрчика в траур. - Боря, а может не надо? - развернулся Юрчик к сержанту. Боб взревел. Юрчик засуетился и начал стаскивать сапог. - Переверни! Юрчик еще раз тоскливо взглянул на Боба и перевернул сапог. Посыпались ложки. В строю оживились. Ложки в сапоге вызывали недоумение и народ, толкая локтями друг друга, просыпался. - Второй сапог, - скомандовал неумолимый Боб. Опять зазвенели ложки. В строю откровенно веселились. - Пилотку к осмотру! Выпало еще пара ложек. - Надеть сапоги. Ложки в столовую. Бе-е-егом! Юрчик под недоуменные смешки собрал ложки и убежал в столовую. - Еще раз увижу, - продолжал Боб, когда он вернулся, - зубами плющить заставлю. Все ясно? Юрчик закивал. Мы успокоились. Неудачная шутка закончилась. Никто не пострадал. А вечером следующего дня, возле умывальника ко мне подошел Юрчик. Глаза его светились тайной, лицо было загадочно. Руки он держал за спиной. - Я все понял, - прошептал он, оглядываясь по сторонам: - Нас предали. Но я буду молчать. Похоже, в первый раз в жизни он говорил искренне. - За мной следят, и я не смог взять ни одной ложки. Я облегченно вздохнул. - Но теперь я богат, - голос стал торжественным, - Это меньше чем за килограмм колбасы не отдавай. Глаза Юрчика озарились светом, и счастливая улыбка разодрала губы. Он еще раз оглянулся и вынул руки из-за спины. Я ахнул. Юрчик протягивал мне начищенный до блеска здоровенный полковой половник. Михаил.