По образованию я - военный переводчик. Служебное время проводил в Ливии в 1991-19992 годах. Ну и, ессно, каждому вновь переводящему с басурманского на русский в Ливии, эту историю рассказывали. Так сказать ливийские хроники. Давно это было. В далеком 1986. Когда янки Ливию бомбили. В самой Ливии, ежели кто не знает, сухой закон. Но нет на это земле места, где бы русский не нашел что выпить. Ну наши и гнали. И пили его от души да еще и баклажанам впаривали. По пять баксов за литр, тем самым откровенно надругаясь над ливийским законодательством. И вот однажды, в ливийском городе Сирт,под расписанную пулю, наши военные специалисты, пэвэошники, накушались в лоскуты. На работу к семи утра. А закончили в районе шести. В общем сели в "уазики" и покатили на работу на полигон. Самый все еще пьяный, ну скажем Петрович, сказал: "Мужики, прикройте, пойду спать в самую дальнюю кабину". Кабина - это такой вагончик со всякими локаторами и небольшим диванчиком. Ну, без проблем, Петровича отпустили. Часов в девять янки сообщили на общей волне, мол, русские валите на хер домой, мы счас бонбы кидать начнем. Наши на радостях тут же свалили и дома продолжили. Часов в шесть вечера кого-то пробило:"А Петрович!!!" Бля... По машинам и ломанулись назад, на полигон. Это километров 60. Приехали... Разбомблено все! Хмель сошел. Страшные картины в голове. Первые, еще не озвученные отмазки перед начальством и вдовой с сиротами. И вдруг... Та самая дальняя кабина, где Петрович спал-целая. ОДНА! Из тридцати. На крыльце кабины сидит наш болезный и воет в голос. Забрали, отпоили. Отошел. И расскзал со своей стороны. Поспав как следует, вышел Петрович на солнышко. Потянулся, глаза открыл и... "Ёб твою мать!"-заорал в полный голос. Полигон стерт с лица земли. Совсем. Обломки, осколки и никого больше. Умерли все. И ливийцы, и, главное, свои, русские друзья. И не менее главное, куда и как идти. Полигон в пустне, где-то очень близко к ее центру. И что начальству говорить. Почему все погибли, а он нет. И как с женами погибших общаться, что детям отцов сказать. Сел тогда Петрович на ступеньки кабины и завыл с тоски смертной в голос. И выл, как мы уже знаем, до приезда своих друзей. Пить от этого, конечно, меньше не стали. Но пили уже с оглядкой.