Для меня немного огорчительно,
что большинство англофонов не наслаждаются языком.
Можно наслаждаться музыкой, но, кажется,
то же с танцами и прочими, атлетическими формами движения...
По-видимому, люди способны находить чувственное и чувствительное удовольствие
почти во всём, КРОМЕ слов, в наши дни.
Слова как будто принадлежат другим людям.
Любой, кто выражается с незаурядностью,
вкусом и словесной свежестью скорее встретит насмешку,
недоверие и неприязнь, чем одобрение.
Свободное и радостное владение словом, оказывается,
выглядит элитарным или претенциозным. 
Печально,
безысходно печально, что единственные люди,
которые открыто выказывают беспокойство о языке сегодня,
делают это всецело неправильно.
Они пишут письма на радио, телевидение и в газеты,
в которых грубо и надменно отзываются о словоупотреблении других людей,
и в которых выпячивают собственное высокомерное «знание»
того, каким язык должен быть.
Я ненавижу это,
и я в частности ненавижу факт, что многие из этих педантов
самонадеянно предполагают, будто я на их стороне. 
Когда меня просят поучаствовать в акции
типа «убедим эту сеть супермаркетов
избавиться от таблички "пять штук или менее"»,
я никогда не участвую.
Да, я осведомлён о формальном различии
между «менее» и «меньше»
и между «безразличный» и «безучастный»
или «предполагать» и «подразумевать»
и всем тому подобным,
но ни одно из них для меня не значительны,
«ни одно из них для меня не значительнЫ», написал я,
вы заметите, что прежний педантичный я
настаивал бы на варианте «ни одно из них не значительнО».
Но я рад сообщить, что я перерос это глупое отношение к языку.
Оскар Уайльд, а было мало более великих 
и искусных мастеров слова
в последние тысячу лет, однажды вложил в рукопись, 
которую отправлял своим издателям,
дарственную записку, в которой нацарапал указание
«Я предоставляю вам наведение порядка с “могло бы” и “следовало бы”,
“может” и "должен”, “теми кто” и “которыми”» и так далее,
что даёт нам всем смелость чувствовать себя менее виноватыми,
вы не находите?
У всевозможных педантов вокруг 
есть больше времени читать и подражать Линну Трассу 
и Джону Хамфрису, чем писать поэмы,
любовные письма, романы и рассказы, судя по всему. 
Они выхватывают свои маркеры «Шарпи»
и вычёркивают и вписывают апострофы на табличках в общественных местах,
качают головой, видя предлоги в окончаниях утвердительных предложений, 
ворчат на инфинитивы с отделённой частицей
и на орфографические ошибки, но переполняет ли их, 
распирает, клокочет и бурлит ли в них удовольствие от языка?
Дают ли они хоть иногда скаканию кончиков их языков
по верхушкам их зубов предать их 
головокружительному эйфорическому блаженству? 
Связывают ли они хоть иногда невероятные слова 
в одну упряжку ради сексуальности их звучания? 
Используют ли они язык, чтобы соблазнять, 
очаровывать, возбуждать, ублажать, поддерживать и забавлять тех, с кем они говорят?
Делают ли они так? 
Сомневаюсь.
Они слишком, срать, заняты высмеиванием зеленщика
за менее чем совершенное использование апострофа. 
Да ну их к дьяволу. 
Они думают, что они защитники языка,
но они охраняют его не более, чем клуб собаководов охраняет собак.
Худшие из этого скорбного пучка полуобразованных неудачников — 
это те, кого до упоения раздражают существительные в качестве глаголов.
Как слепы и глухи к развитию языка должны вы быть?
Если вам не нравятся существительные, ставшие глаголами, 
то, ради всевышнего, избегайте Шекспира,
создававшего слова-действия из вещей-слов при первой возможности.
Он баловался правилами и правил бал, 
на котором существительные становились глаголами.
Я считаю, что новые примеры из нашего времени 
могли бы войти в привычку.
Фраза «Он акционировал это», например, 
раньше могла бы поразить некоторых, как чрезмерная глаголизация, 
но мы «санкционируем», «визуализируем»,
«номинируем» и «позиционируем» уже долгое время,
так почему бы не «акционировать»?
«Потому что это уродливо», — скулят педанты;
что же, это уродливо лишь потому,
что оно ново и вам не нравится.
Уродливо настолько, сколь уродливы были некогда Пикассо, 
Стравинский и Элиот, а до них — Моне, Малер и Бодлер. 
Педанты также будут утверждать, я уверен,
со сногсшибательной неискренностью и бесстыдной изворотливостью, 
что они борются исключительно за ясность.
Это всё очень хорошо, но несомненно, что, например,
объяснить значение фразы «пять штук или менее» 
только болван не сможет,
исходя из контекста или возраста и образования автора, 
и неважно, использовано ли «безучастный»
в «верном» смысле беспристрастности или
в «неправильном» смысле незаинтересованности.
Нет, нет, провозглашение защиты языка во имя его ясности почти никогда, 
никогда не выдерживает критики.
Равно как и идея, что следование грамматическим правилам в языке 
демонстрирует ясность мысли и интеллектуальность ума. 
Сказав это, я признаю,
что если вы хотите хорошо сдать экзамен 
или пройти собеседование для работы, 
тогда очевидно, что дико оригинальный 
и выразительно нетрадиционный язык может посадить вас в лужу.
Я думаю, то, что задевает экзаменаторов и работодателей,
когда они сталкиваются с чрезвычайно неформальным, 
неакцентированным и запутанным языком, так это понимание, 
что в его основе лежит безалаберность. 
Вы натягиваете костюм для интервью
и свой язык надеваете тоже. 
Вы можете носить что вам нравится лингвистически 
или то, что модно, когда вы дома или с друзьями, 
но большинство людей  принимают необходимость 
принаряжаться при определённых обстоятельствах, это обычная вежливость.
Но это вопрос адекватности, уместности, 
это не имеет ничего общего с правильностью.
Нет правильного языка или неправильного языка, 
так же, как не может быть правильной или неправильной одежды. 
Контекст, традиция и обстоятельства — это всё. 
Не могу отрицать, что небольшая часть меня 
всё ещё требует себе жуткую трибуну для вещания, 
это педантство-писателя-писем-в-газеты,
но я борюсь с ним во многом так же,
как пытаюсь бороться со своими обжорством, 
гневом, эгоизмом и прочими пороками.
Должен признаться, например, 
что я с трудом удерживаюсь от содрогания, 
когда кто-нибудь произносит слово с придыханием, 
и это слово «ха».
Написано и прочитано Стивеном Фраем. Анимация Мэтта Роджерса.
